Клеопатра сомневалась, чтобы самые невежественные и суеверные из слуг в ее дворце поверили в ту чушь, которая сейчас передавалась из уст в уста римскими аристократами. Эти байки были в точности как назидательные истории, сочиненные для того, чтобы запугать маленьких детей и заставить их слушаться. Вероятно, по уровню интеллекта римляне — за редким исключением — уступают греческим школьникам.
Но все эти слухи и намеки втайне смутили душевный покой Клеопатры. «Может, мы с Антонием совершили тактическую ошибку?» — спрашивала она себя, когда они плыли в Эфес. Она не стала делиться своим беспокойством с Антонием, потому что он не любил, чтобы ему портили настроение пустыми, как он считал, вопросами. Он предпочитал полный оптимизм, и потому Клеопатра в общении с ним выказывала полный оптимизм. Но наедине с собою она вновь и вновь обдумывала принятые ими решения.
Насколько она могла судить, ничего необратимого они не совершили. Не было сказано никаких слов, которые нельзя было бы взять обратно. По крайней мере, на взгляд римлян. Антоний намеревался отправиться из Эфеса в Рим, чтобы опровергнуть ложь Октавиана. Клеопатре же предстояло ожидать его в Эфесе с армией и флотом, ибо ясно было: ее присутствие в Риме после всех сплетен, распущенных про нее Октавианом, слишком многие расценят как угрозу.
Таков был их план, пока Октавиан не предпринял последний шаг, который должен был навсегда разрушить их отношения с Антонием. Октавиан объявил Клеопатру врагом Рима. Теперь о мирном улаживании вопроса не могло быть и речи.
— Конечно, он не мог сказать такого про императора, которого по-прежнему поддерживает не менее половины Сената, восточные силы армии и значительная часть состоятельных людей, — заметил сенатор Агенобарб, один из тех, кто бежал из Рима и присоединился к Антонию и Клеопатре в Эфесе.
Клеопатра сидела вместе с Антонием и членами его военного совета и слушала, как Агенобарб рассказывает о последних выходках Октавиана.
— Не имея на то никаких конституционных прав, он лишил императора консульства — выборной должности! — и объявил, что великий Марк Антоний больше не римский военачальник, а наемник на службе у чужеземной царицы!
Клеопатре хотелось бы знать, действительно ли Агенобарб разгневан, или он лишь изображает праведное негодование, дабы выказать свою верность Антонию; тот же не присоединился к общему гулу возмущения, но спокойно выслушивал рассказ о предосудительных деяниях своего врага. На лице Антония застыло скептическое выражение, как если бы он сомневался, что ему следует принять поступки Октавиана всерьез. Клеопатра тоже не очень понимала, как Октавиан умудрился провернуть такое в стране, которая якобы была по-рабски беззаветно предана своей конституции. Римляне убили Цезаря за нарушение им этого их священного и неприкосновенного документа. Теперь же они позволили этой бледной немочи, его племяннику, толковать по своему усмотрению закон, не изменявшийся пять сотен лет. Впрочем, Октавиан был хитер и, весьма своевольно обходясь с конституцией, одновременно с тем шумно заявлял о приверженности самым строгим римским традициям. Царица не могла не признать, что действует он очень умно.
Взывая ко всем возможным и невозможным римским традициям, Октавиан разыграл пьесу, в которой представил Клеопатру как хищницу и злую колдунью, зачаровавшую Антония и многих его сторонников. Себе же он отвел роль защитника конституции и Римской республики, который должен во имя богов победить египетскую угрозу.
— Он оделся словно жрец и отправился на Марсово поле. Там он окунул меч в кровь и швырнул его в сторону востока, — продолжал повествовать Агенобарб. — Некоторые отметили, что меч пролетел недалеко — слишком уж Октавиан хилый. Но он заявил, что война против тебя, Клеопатра, — это священная война.
Клеопатре не понравилось, что Агенобарб зовет ее просто по имени, словно является ее близким другом. Она взглянула на сенатора с подозрением. Если он не в состоянии именовать ее официальным титулом, то что же он на самом деле думает о ее отношениях с Антонием? Но царица ничего не сказала, желая услышать от Агенобарба побольше подробностей.
— Затем Октавиан собрал в Италии огромную армию и заставил народ принести ему присягу.
— Какую присягу? — спросила Клеопатра.
— Обычную присягу, какую в Риме приносят полководцу. «Я буду верен сыну божественного Юлия Цезаря больше, чем своей семье, детям и друзьям. Я заявляю, что враги божественного Юлия Цезаря — мои враги, и клянусь сражаться с ними до победы». Ну, и так далее. Но суть именно такова.
Клеопатра не сдержалась, и ее передернуло от отвращения, когда она услышала, что Октавиан именует себя сыном божественного Юлия Цезаря. Единственным настоящим сыном Цезаря был ее сын. Возможно, в Клеопатре говорил материнский инстинкт, но всякий раз, слыша это выражение, Клеопатра вздрагивала.
— Он запугивал людей и заставлял их приносить эту клятву, утверждая, что император и царица намереваются разрушить Рим и сделать Александрию новой столицей мира.