— Начальником строительства Чартакского водохранилища назначен товарищ Мингбаев Караджан Мингбаевич. Он восстановит разрушенную часть плотины, а затем примется за третью очередь строительства. Как мы с вами во вчерашней беседе нашли целесообразным, он будет снят с Чарвакской плотины и направлен в распоряжение вашего обкома. Чарвакская плотина уже почти достроена, а на Чартаке в настоящий момент в таких специалистах нуждаются больше. Товарищ Мингбаев — опытный, хорошо знающий свое дело инженер. Я прошу создать для него все условия.
Караджану от последних слов секретаря ЦК сделалось жарко, у него запылало лицо. Боясь, что кто-нибудь это заметит, он поднялся сразу же, как только секретарь опустил трубку на аппарат. Задание ему ясно, а здесь дорожат каждой минутой. Секретарь тоже встал и пожал ему руку.
— Желаю успеха, — сказал он.
Караджан простился и с остальными товарищами и торопливо покинул кабинет.
Пока доехали до Чарвака, стемнело. Вдоль улиц, убегая, сияли гирлянды огней. На главном перекрестке шофер притормозил, намереваясь свернуть налево, к дому Караджана, но тот тронул его за плечо:
— Давай прямо на плотину.
На плотине при ярком свете мощных прожекторов работала вторая смена. С могучим ревом взад-вперед сновали «БелАЗы». Лучи их фар едва пробивались сквозь тучи пыли. В маслянисто-черной поверхности водохранилища отражались мириады огней — желтых, красных, зеленых, движущихся и застывших. И сквозь грохотанье могучих самосвалов, бульдозеров, трамбовочных машин Караджан словно бы услышал голос самой плотины. Впрочем, этот шум и был голосом плотины. Но он услышал тот, другой ее голос, исходящий откуда-то из-под земли: «Значит, уходишь, Мингбаев?.. Оставив и меня, и свою Конгир-Бука, которой поверял радости и печали? А ведь в этом море ты еще даже не сполоснул рук, которыми создавал его!.. Строительство почти завершилось, а ты нас покидаешь. Дастархан расстелил и плов поставил, а есть не будешь?..»
«Прости меня, плотина!.. Не сердись, Конгир-Бука!.. Знаешь же, я — солдат. Воля партии — для меня закон. Прощай!» — может, проговорил, а может, только подумал Караджан, шевеля губами. Голоса своего сквозь грохот он все равно не услышал.
Гулгун с нетерпением ждала возвращения мужа. Чем гуще становилась темнота, тем больше росло ее беспокойство. Хотела заняться чем-нибудь, но все валилось из рук. Несколько раз выходила из дому и смотрела в сторону ходжакентской дороги, обозначившейся в темноте движущимися огнями множества фар. Потом ушла на кухню и заставила себя заняться приготовлением ужина.
Едва Караджан открыл дверь, она бросилась к нему:
— Ну что?..
Караджан взял ее за влажные руки, усадил рядом с собой на диван и рассказал обо всем.
— Меня одно беспокоит, — сказал он после небольшой паузы. — Близится начало учебного года…
Гулгун прикрыла ему рот пахнущей луком ладошкой.
— Я возьму академический отпуск, — с улыбкой сказала она и, опустив глаза, смущенно добавила: — Ведь все равно мне уходить в декрет…
Караджан привлек ее к себе и нежно поцеловал в висок.
— Спасибо. С тобой я в два раза сильнее.
— Куда иголка, туда и нитка. Надеюсь, для меня тоже найдется занятие в Намангане?
— Конечно.
— Только я буду очень скучать по нашим родным местам, — печально проговорила Гулгун, и ее глаза заволокли слезы.
— Я тоже… Но партия меня посылает на тяжелый участок, и я должен оправдать это доверие. Ты должна понять…
— Я-то понимаю. А поймут ли наши родители? Не скажут, что мы покинули их?
— Поймут.
— А сможем ли мы сами без них? Без Файзуллы Ахмедовича, без Амира Равнака-ака, без Ивана с Галиной?
— Думаешь, они туда не доберутся? Приедут! А Амир Равнак поэму пишет — обещал каждую главу мне первому читать.
— Наверно, героем ее являетесь вы?
— Ну и ну, думай, что говоришь! Он пишет о строителях Чарвака!
Гулгун с тихим смехом обняла мужа и прижалась к его груди щекой, будто прислушиваясь к ударам его сердца.
…Утром Караджан вывел из гаража простоявший столько времени, словно никому не нужный, старенький газик, и они с Гулгун съездили в Сиджак и Янгикурган. Навестили родителей и друзей, простились с ними. К полудню вернулись в Чарвак. Караджан оставил Гулгун дома, а сам побывал в управлении, на плотине, в гаражах, на строительстве ГЭС — всюду, где работали его соратники, его друзья. Сказав, что уезжает, со всеми сердечно простился. Когда возвратился домой, Гулгун уже сидела на упакованных чемоданах. На машине Садовникова они отправились в аэропорт Ташкента. И в тот же день, через сорок минут лёта на легком самолете, они уже были в Намангане.
Мингбаевых временно поселили в небольшой и невзрачной гостинице в райцентре.