Когда этот случай был опубликован впервые, один из моих уважаемых коллег покритиковал меня за то, что я слишком много говорю. А мне припомнился случай супервизии, на которой другой коллега сообщил, что его пациент молчит уже около тридцати сессий, и он также молчит, исходя из тезиса Фрейда о целесообразности фрустрации пациента молчанием.
Думаю, не стоило бы так уж некритически воспринимать все постулаты Фрейда, которые формулировались в начале XX века (с учетом качественно иной психологической культуры). Тезис о целесообразности фрустрации пациента, который и так страдает, вообще вызывает у меня большие сомнения. Мне ближе тезис о создании безопасной и доверительной атмосферы и раскрепощение вербальной активности пациента. Поэтому одно из моих основных правил можно было бы сформулировать следующим образом: «Пациент говорит — молчи, пациент молчит — побуждай его говорить».
Только на приведенных ниже сессиях пациентка начала говорить чуть больше (читатель скоро поймет, что значит это «чуть больше»), но мне все равно приходилось постоянно сопоставлять и соединять ее отдельные фразы, не столько для себя, сколько для того, чтобы донести до ее сознания суть ее бессознательных предчувствий и предсознательных суждений.
К описываемому периоду мы работали с ней уже три года, при этом, в связи с ее частыми командировками и поездками, периодичность наших встреч была крайне непостоянной: от одной-двух сессий в месяц до пяти в неделю. Обычно мы встречались вечером, но первая из приведенных здесь сессий была внеочередной, назначенной на дневное время. Поскольку, как мной уже было отмечено, в отличие от большинства других случаев мне все время приходилось поддерживать ее вербальную активность, весь материал изложен в форме диалога и лишь кое-где мной даны некоторые характеристики ее невербальной активности.
151-я сессия
П.: Я шла и ругалась: какое неудобное время!
А.: Почему было не обсудить это в прошлый раз?
П.: Я думала, вам так удобнее…
А.: Мы договаривались все обсуждать…
П.: Хо-ро-шо… Я помню… Ну вот… Я все сказала…
А.: Впереди — еще час.
П.:…Что это за свеча у вас в шкафу?..
А.: Подарок.
П.: Чтобы вы не угасли?..
А.: Почему такая ассоциация?
П.: А есть другие?..
А.: Масса.
П.: Да? Но я чувствую так… Угасание, смерть, страх…
А.: Чего-то боитесь?
П.: Угасания, смерти…
А.: А кто не боится?
Д.: Раньше я думала, все боятся, а сейчас нет. Это связано с завистью и жадностью. Щедрый — не боится…
А.: А вы?
Я.: Этот страх разный. Когда я раньше думала о папе… Как это будет? Сейчас думаю: как мои дети будут говорить? И будут ли?..
А/. Сомневаетесь?
Я.: Нет. Будут…
А.: Что?
Я.: Не знаю… У меня что-то изменилось. Я сейчас по-другому ощущаю… папу. Это время ближе, и мое. Раньше думала, как будто это было с кем-то другим. А теперь понимаю — со мной. И когда я смотрю на свои детские фото, возникает чувство узнавания. И очень приятное… Возникло ощущение, что вы меня изучаете… (привстает на кушетке и оглядывается).
А.: Зачем?
Я.: Чтобы отобрать?..
А.: Что?
Я.: Что-то…
А.: Я уже делал так?
Я.: Нет. Но чувство такое есть…
А.: Мы уже говорили об этом: я — не изучаю, мы — вместе исследуем и пытаемся понять, и только в ваших интересах, и только то, что вы хотите.
Я.: Но я не должна доверяться. Иначе могут украсть… Есть какие-то ценности, о которых не подозреваешь… Знаете, как старушка: продает картину по дешевке, а оценщик знает, что она дорогая, но виду не подает, и тут старушка догадывается…
А.: Я могу подтвердить, что эта «картина» — ваша, и она — бесценна. Все, что я способен сделать, это только направить на нее свет, обратить внимание на возможное прочтение сюжета или детали, которых вы, возможно, не замечали.
Я.: Но это еще и опасно…
А.: Что?
Я.: Говорить о себе…
А.: Почему?
Я.:…Что-то откроешь, а оно взорвется… Или выйдет и не вернется…
А.: А может быть, стоит выпустить? Пусть выходит.
Я.: Это не-воз-мож-но… О себе нельзя говорить…
А.: А о ком мы говорим?
Я.: А-а-х… Го-во-рим, но как-то не так…
А.: А как надо?
Я.: Внутри меня ничего нет. Как в «Маске Красной Смерти»… И часы эбенового дерева… Я не то говорю, но… У меня ощущение, что я… — где-то, и ко мне подходит мужчина, и что-то там начинает… А я сразу: нет!..
А.: Как это можно было бы связать: под маской ничего нет и мужчине — «нет!»?
Я.: Да, что-то есть…
А.: Вы — в маске?
Я.: Конечно!..
А.: А если снимете?
Я.: Все умрут!..
А.: Под маской что-то ужасное?
Я.: Да… Все… Точнее — я умру, и все умрут для меня…
А.: То, к чему подходит мужчина и где ничего нет, — это кто?
П.: Женщина, естественно…
А.: А он может ее найти?
Я.: Нет, конечно… Меня даже удивляет, что он ее надеется найти!..
А.: А если он ее найдет?
Я.: Это какой-то… м-м-м, вопрос…
А.: Какой?
Я.: Бессмысленный… Это все равно что надеяться выиграть в лотерею… Думать: а вдруг я выиграю?.. Эту вероятность можно рассчитать, но она не имеет никакого значения… Я никогда не играла и не верю в выигрыши…
А.: Мы говорим о мужчине?
П.: Да…
А.: И чтобы выиграть, то есть — найти женщину, ему должно сильно повезти? Значит, она там все-таки есть?