Читаем Час новолуния полностью

Здесь можно было уже ходить. И кое-какие люди бродили по родным пепелищам.

Дальше, за рекой и лугом, горел лес. Ветер порошил глаза.

Теперь, когда опасность отступила, Федька едва переставляла ноги, но в спину припекало, гудел и гулял пожар, нужно было идти. Спотыкаясь, она пересекла завеянный пеплом пустырь и ещё раз остановилась оглянуться.

Город весь и посад пылали огромным костром, дым которого застилал небо. Как Федька прошла сквозь огонь, невозможно было и вообразить. Голова кружилась, Федька пошатывалась. Пьяные воздухом, волей, жизнью, бессмысленно разбрелись люди, которых привела с собой Федька. Их оказалось немало. Бескровные лица, истерзанная, местами прожжённая одежда. Должно быть, и Федька выглядела не лучше. Провела по щеке чёрной ладонью, считай, что почистилась. А шапки нет. Зато уцелел пистолет. И это загадка, потому что она не помнила, где был всё это время пистолет и почему оказался в кошеле, засунут под клапан.

Осмотревшись, Федька обратилась к Павшинской слободе. С некоторым затруднением в мыслях возвратившись к тому, ради чего она сюда пробивалась. За пожарищем, сквозь гарь и мглу через два оврага предстала ей полоса строений и частоколов. Что-то горело и там, но не густо, ветер сносил жар, пологий дым валил влево и мешался с мутной стеной пламени, которая поглотила город. Замыкавший слободу с наветренной стороны острог, вовсе не был тронут огнём.

Возможно, Федька не опоздала — Вешняк где-то здесь и запрягает Бахмата. Лишённые смысла слова эти много для неё значили: мальчик в опасности.

<p><strong>Глава пятьдесят шестая</strong></p>Замогильный голос

 Павшинской слободе, как и везде по границе большого пожара столько было отчаяния, горя, что и самому не мудрено было ослабеть. Плакали, надрывно звали родителей дети; озираясь безумными глазами, матери выкликали: Сергунька, Ларька! Аринка! Не чаяли найти друг друга мужья и жёны, пустыми глазами, оглушённо глядели всё потерявшие.

Кричала и Федька: Вешняк! Слышала она в ответ: Фома! Аксёнка! Заглядывая в лица мальчишек, Федька бродила вдоль стены возле куцеря, описывала круги и доходила до пожара. Поднялась она и на стену, чтобы заглянуть в городню, но лишний раз убедилась, что разбойничье логово давно заброшено.

Этого она и боялась. Потому и бежала сюда сломя голову, что вдохновилась надеждой отыскать Вешняка без промедления, тотчас, по горячему следу. А как не встретила его сразу, так поди сыщи, когда всё перемешалось и на голову стало. Ничего не оставалось, как слоняться по всей округе, пока огонь не выгонит или до темноты.

Забрела Федька ненароком и на старое Павшинское пожарище; не задержалась бы здесь, если бы не приметила одинокий сундук возле обгорелого колодезного журавля. Несколько слов, что Федька выпытала из брата, она не раз перекрутила в уме, несуразный сундук с золотом и сейчас там вертелся. Или с мёдом сундук? Трудно было понять этот бред. И запряжённый Бахмат болтался зря в голове, не находя себе применения, напрасно Федька оглядывала всякую подводу. Попадал у неё под подозрение всякий пригодный для мёда кувшин. И уж тем более сундук — с мёдом он там или с чем, а вещь сама но себе достойная внимания, раз уж Вешняк зачем-то его вспомнил.

Федька остановилась, приметив ещё и узелок из грязной рванины.

— Вешняк, — тихо позвала она, словно опасаясь спугнуть витающий неподалёку призрак. — Вешняк! — повторила она чуть громче.

Открытые взору окрестности не обещали ответа. Но призрак явился: за сундучком, не настолько большим, чтобы без затей за ним спрятаться, приподнялась голова. Настороженный взгляд, борода калачом вокруг рта.

Неприятное чувство заставило Федьку поёжиться, но и незнакомец, похоже, не обрадовался, смотрел он пристально... с внутренней собранностью, которой не ждёшь при случайной встрече.

Борода Калачом имел намерение Федьку перемолчать.

— Мальчик потерялся, Вешняк. Братик, — сказала она, испытывая внутреннее неудобство.

Незнакомец удивил её ещё раз: встал во весь рост (впрочем, обыкновенный) и страдальчески замычал, показывая себе в рот, — немой! Восточное лицо его с долгим прямым носом сделалось при этом бессмысленным и тупым, зато объяснился, пожалуй, взгляд — напряжённый взгляд пытающегося что-то себе уяснить глухого. Хотя не глухой ведь, если услышал, как она звала Вешняка!

Искать тут, тем не менее, было нечего, а расспрашивать бесполезно. Федька остановилась шагов за пять. С обострённой, противоестественной даже восприимчивостью она почувствовала, что немой разочарован тем, что она остановилась и не подошла ближе. Он помялся, будто собрался всё же, несмотря на весьма убедительную немоту, заговорить, замычать, на худой конец. Но передумал и наклонился к сундучку.

Невеликий ладненький сундучок чуть побольше обыкновенного подголовка для ценных вещей. Немой взялся за боковые ручки и замычал, выразительной гримасой призывая Федьку на помощь. Потыкал в сундук, показал себе на загривок и снова взялся за ручки. Мычал он жалобно и кривлялся всем телом, как добросовестный нищий на паперти.

Перейти на страницу:

Все книги серии История России в романах

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза