Поэтому членам исследовательского Комитета инсинуировали стремление не указать точное время.
Обвинения же были предъявлены стандартные: серьезные ошибки, недостатки в работе, подозрения в волюнтаризме.
После этого уже ничего не могло их спасти. В самое короткое время все они исчезли.
Только допущенные на самом деле ошибки были даже гораздо серьезнее, чем гласили предъявленные обвинения. Когда Орло было одиннадцать лет — и позднее, когда ему исполнилось пятнадцать — его неоднократно выспрашивали, чтобы выявить появление у него новых мыслей. (При этом выяснялось, в чем заключалось программирование Хигенрота для этих возрастов.)
Хотя опросный метод весьма напоминал промывание мозгов, которому периодически подвергались почти все, Орло со всем этим прекрасно справлялся. В это время было обнаружено, что мысли, поначалу проявляющиеся в туманной форме, через пару часов становились кристально чистыми и ясными.
Вот этот вот двухчасовой период (плюс-минус несколько минут) и сбивал наблюдателей с толку.
Хуже того, они не уловили реальное значение того, что происходило семидесятью двумя часами ранее. Только это не были мысли, а чувство переполнения энергией всего тела. И уж совсем непростительно с их стороны было не отметить еще более раннего проявления программы, начинавшей работу за шесть недель.
Поскольку процессы мышления чрезвычайно комплексны — их можно представить как некую структуру, механизм — всегда следует учитывать как минимум два физико-ментальных фактора. Один фактор — это сам мозг, с его функцией нейронов заранее находить ожидаемые связи. Так человек, пытаясь вспомнить чье-то имя, уже за некоторое время держит это желанное имя в готовности в своих глубинах сознания, прежде чем оно всплывет на поверхность памяти. Оно не может быть извлечено раньше, прямо в память, зато оно может вызвать некие физиологические ассоциации, связанные с человеком, имя которого мы пытаемся вспомнить.
Вторым же фактором, естественно, было само программирование Хигенрота. Шесть недель в готовности, страхе и состоянии сопротивления; семьдесят два часа в готовности, но при этом накапливается энергия, стимулирующая иммунную систему: тело мобилизуется к действию. Находящиеся в подобном состоянии люди, даже специально не тренированные, могут двигаться, не уставая; их глаза блестят, походка пружинистая, мозг работает на все сто. От такого человека как будто исходит блеск. В первый день, во время обеда с учеными, Орло буквально «сиял», удивляя и восхищая всех присутствующих. (Если человек достигал подобной кондиции, он уже никогда не терял ее.)
Члены Комитета, равно как и их хозяин, были настолько параноидальны, что совершенно не заметили — между одиннадцатью и пятнадцатью годами и между пятнадцатью и двадцати одним годом (минус шесть недель) Орло был настроен совершенно мирно, даже был в чем-то конформистом. Как и Величайший — хотя физически и маленький — из Гениев, члены Комитета выдумали то, что назвали «всеприсутствием замаскированных врагов», бывшее на самом деле просто шпиономанией, желая оправдать свои промахи, но это им не помогло.
Естественно, что находясь в промежутках этих особых возрастов, Орло помнил о мыслях, посещавших его в ключевые моменты. Но его уговаривали тем, что система самокритики очищает человека от идей враждебных Народу, и он сам верил в это. В возрасте между одиннадцатью и пятнадцатью годами он быстренько задвинул «старые» идеи в самую глубину памяти, иногда даже стыдясь их. Делать это после пятнадцати было уже труднее, но теперь его «преувеличенная правота» сконцентрировалась на том, как уклониться, если ты молоденький дурачок.
Орло проснулся в темноте. Это не было обычным пробуждением.
— То ли это был сон? Или я что-то услышал?…
В темноте возле кровати почуялось какое-то движение. Кто бы это ни был, могло показаться, что он прекрасно здесь ориентируется. Мелькание теней… И вдруг сильная рука упала на рот Орло и сильно сжала. Что было потом, Орло уже не помнил.
Абсолютный мрак.
Когда он пришел в себя, то лежал уже — все еще совершенно одетый — на диване своего кабинета.
Орло моргнул, когда до него дошло, что уже совершенно светло, и где он сам находится.
Он уселся и увидел… фантастика!..
На каждой пластиковой стене, на каждой стеклянной поверхности были изображения живого Мартина Лильгина.
XXI
Чувствует ли диктатор некий шок, когда понимает, что его все предали, и близится крах? Краснеет ли он при этом? Сжимается ли у него все внутри?
Может ли быть такое, когда приходит Большой Страх? Когда все говорит: «Ну все, тебе конец!»
А что с недоверием — может ли прийти оно? Когда думаешь: «Не верю! Такого со мной произойти не может! Только не со мной».
И правда, кое-кто может иметь в себе безумие древнего священного права королей, представления, что ты какой-то необычный, что все силы, какими ты располагаешь, должны немедленно быть предоставлены тебе по первому же требованию…
Но обычно, все они поступают в зависимости от того, кем на самом деле являются.
Никто не знает всего этого наверняка.