Неподалёку от того дома, где я живу, в нашем квартале проживает мужчина моего возраста, который у нас считается местной достопримечательностью. Не знаю, чем он точно занимается, есть ли у него семья и как его зовут. Мы не знакомы. Правда, при встрече мы киваем друг другу.
Я не раз встречал его в магазине, он покупал самые обычные продукты, воду, пиво, туалетную бумагу… Я не раз видел его шагающим по улице или возвращающимся откуда-то вечером на своём скромном седане. Он всегда аккуратно одет: рубашка, галстук, пиджак и в зависимости от времени года пальто или плащ. Полноватый такой, даже дряблый. Если бы не очень аккуратная бородка-эспаньолка и тоненькие очень ухоженные баки, его можно было бы назвать неприметным.
Но тёплыми вечерами и в погожие выходные этот человек изменяется до неузнаваемости. Он выезжает из своего двора весь обтянутый кожей на блестящем огромном очень громком и очень красивом мотоцикле. Этот мотоцикл сверкает каждой деталькой. Днём в его блестящем баке отражается солнце, а вечером все городские огни. Рокот его двигателя слышно за минуту до его появления из-за угла. И этот рокот ни один житель нашего квартала не спутает ни с одним другим.
В нашем околотке называют этого мотоциклиста не иначе как Америка. Заслышав знакомый и неповторимый звук мотора его мотоцикла, прохожий нет-нет да и скажет сам себе или спутнику: «О, Америка куда-то собрался» или «Америка возвращается». Ночью, проснувшись от грохота за окном, какая-нибудь жительница нашего квартала скажет мужу: «Ой, что это»? А в ответ услышит: «Да спи ты! Америка это… Вот ведь как дитя малое!». И непонятно, кому адресовано «дитя малое», жене или ночному мотоциклисту.
И сколько же таких вот парней моего возраста, сильно старше меня или сильно младше, спешат с работы, зимой ждут тепла, а весной ждут первых сухих и погожих деньков, летом ждут, когда закончатся затяжные дожди, только чтобы вывести свои мотоциклы из гаражей и сараев.
Кто-то легко может купить себе любой мотоцикл, кто-то годами самостоятельно мастерит себе из старого отечественного, ещё отцовского, что-то похожее, но увиденное в американском кино. Кто-то покупает себе всю амуницию в самых дорогих и серьёзных магазинах, кто-то сам себе шьёт «правильную одежду» из кожи от старого дивана. Но тянет их и зовёт что-то одно и общее.
Может быть, когда они ночью мчатся на своих мотоциклах по тем улицам, по которым днём шли, ехали в общественном транспорте или в ничем не особенных своих машинах, им видится что-то другое, другое чувствуется? Может быть, через зеркальные стёкла их шлемов наши улицы выглядят иначе? Может быть, со светом из окон наших пятиэтажек, с огнями витрин наших гастрономов, вывесок парикмахерских и нотариальных контор что-то происходит, когда эти огни отражаются в блестящих шлемах и в деталях мотоциклов. Может быть, открывается этим мотоциклистам простор? Тот самый простор, по которому мчатся герои американских фильмов на своих двухколёсных машинах.
Иначе зачем ещё нужен этот трудоёмкий, дорогостоящий и крайне опасный для жизни маскарад?
Интересно было бы спросить кого-нибудь из таких любителей мотоциклов, которые летом от нечего делать ездят из Тюмени в Екатеринбург и обратно на своих «Харлеях» или на самоделках, похожих на «Харлеи». Я бы спросил: «А каково это, ехать во всей красе на таком мотоцикле по мосту через речку под названием Цинга или проезжать мимо кривых заборов деревень с ещё более печальными названиями? Каково глотать пыль и гарь от грязных грузовиков и тракторов, дышать запахами птицефабрик и скотных дворов? Удаётся ли, благодаря шлему, избежать подробностей? Чувствуется ли при этом простор? А если чувствуется, то когда он чувствуется сильнее, по пути в Екатеринбург или по пути обратно в Тюмень?»
А сколько на дорогах Урала, Черноземья, Сибири, Карелии или Дальнего Востока разных придорожных заведений с названиями типа: «Ранчо», «Монтана», «Техас», «Бар шериф», «Кафе Элвис», «Голливуд», «Баффало», «Чикаго» и прочее.
Стоят эти заведения среди берёзок или сосенок, пускают из труб дым, а за деревьями притаилась деревенька, в которой люди и знать не знают значение того слова, которым украшено придорожное заведение.
Для них Чикаго или Сан-Франциско – это прежде всего приземистое сооружение, днём и ночью мигающее ёлочной гирляндой над дверью и возле которого всегда стоит пара грузовиков.
Приятно, выехав из Красноярска в западном направлении, после трёх часов тряски остановиться у забегаловки под названием «Техас», стоящей в чистом поле, среди нескольких плакучих берёзок. Радостно в этом заведении съесть борща и пельменей, сидя под плакатом с молодым Клинтом Иствудом в ковбойском наряде. Очень трогательно на стене «Техаса», среди фотографий Нью-Йорка, изображений самолётов «Пан-Американ», рекламных картинок какой-то колы вдруг обнаружить пейзаж с заснеженной вершиной Фудзиямы и вышитый крестиком Тадж-Махал в позолоченной рамке.