— Я такая же француженка, мистер Скайлер, как вы француз. Фамилия моей матери Рестел, я взяла ее, открыв собственный бизнес. Взяла, чтобы никого не компрометировать. А вообще-то я и родом и по воспитанию простая женщина из Глостершира. — У нее до сих пор сохранился деревенский акцент, акцент класса, к которому она принадлежала, — столь же низкого, сколь теперь возвышенного. Однако ей чужда всякая претенциозность.
— Давайте посидим. Я целый день на ногах.
Я уселся с ней рядом на диване и взял бокал с пуншем, предложенный мне слугой в черном фраке и белом галстуке, похожим скорее на шафера. В голове у меня сегодня роятся образы, связанные скорее с Гименеем, нежели с Венерой.
— Вы довольны, мистер Скайлер, что ваша дочь выходит замуж за Джона Эпгара? — Она посмотрела на меня пристально из-под своих блестящих, крашеных черных локонов.
— Помолвка состоялась час назад. Должно быть, вы получили телеграмму.
— Мне не нужны телеграммы, — сказала она весело, — я и без них знаю, что происходит в Нью-Йорке. Мне сообщают
— Ваши… клиенты?
— И друзья тоже. Знаете ли, кто только у меня не бывает. Конечно, не ваша подруга миссис Астор, хотя я знакома кое с кем из ее семьи. — Наглости ей не занимать; ясно, почему она процветает: она имеет возможность шантажировать половину великих семейств города. — Кого здесь только не встретишь! Я истинная демократка. Есть лишь одно исключение из этого правила — священнослужители. — Внезапно хорошее настроение ее покинуло. — Они преследуют меня всю мою Жизнь. Как будто есть что-нибудь ниже их морали. Старые лицемерные козлы! — И она разразилась краткой тирадой против некоего Генри Уорда Бичера, бруклинского богослова, который прошлым летом оказался на скамье подсудимых по обвинению в соблазнении жены своего коллеги. Поскольку присяжные не смогли или не захотели признать его виновным, преподобный Бичер продолжает, по словам мадам Рестел, читать воскресные проповеди в присутствии двадцати бывших любовниц.
— Какая силища! — Недавно мне попалась на глаза газетная реклама, на которой был изображен преподобный Бичер, прославляющий достоинства нового бандажа. Пожалуй, мне стоит приобрести такой.
— Вы, конечно, отдали должное местонахождению моего дома. — Мадам Рестел усмехнулась скорее как школьница, нежели как женщина, посвятившая себя Греху и Смерти. — Я могу заглядывать в окна собора. А они — в мои. — Она рассказала мне со злорадством, как ее недремлющий враг архиепископ безуспешно пытался купить участок земли, на котором она построила свой особняк. — Просто назло этим проклятым попам и епископам. Так мы и живем бок о бок — собор святого Патрика и я!
В целом она показалась мне на редкость занимательной особой. Она похожа на весьма осведомленную парижскую консьержку: разговаривать с ней одно удовольствие, пока вам не расскажут, что она говорит за вашей спиной о вас самом.
Появились новые гости и потребовали ее внимания. Я зашел в гостиную, где Джейми играл в карты. Он проигрывал, пил и пребывал в дурном настроении.
Я прошел в следующую комнату, это оказался крохотный кабинет. Какая-то парочка была увлечена разговором возле камина. Узнав мужчину, я хотел было ретироваться, но опоздал. Уильям Сэнфорд успел меня увидеть. Если он был растерян — если! он был весьма-таки растерян, — то моментально сыграл роль галантного повесы, позаимствованную бог знает из какого водевиля.
— Мистер Скайлер! Какой сюрприз. Я не знал, что вы знакомы с нашей хозяйкой.
— Нас только что познакомили. Но извините…
— Нет, нет. Это миссис Гилрей. Вы видели ее на сцене, конечно. Она сейчас выступает в театре Уолле ка. В этой новой комедии…
Но миссис Гилрей (весьма известная местная актриса) была слишком профессиональна, чтобы позволить себе участие в любительском спектакле Сэнфорда.
— Я должна проследить, как мои друзья обходятся без меня за карточным столом, мистер Скайлер. — С королевским кивком она выпорхнула из комнаты; любовница на сцене и наверняка сэнфордовская возлюбленная.
— Такое облегчение — после всех этих Асторов и Бельмонтов. — Сэнфорд взял этакий запанибратский мужской тон. Он предложил мне сигару. Я надменно отказался.
— Конечно, это тяжко — все время быть в обществе одних и тех же людей. — Я сам подивился эпгаровским интонациям собственной речи. По-видимому, ужасающая добропорядочность этой семейки — болезнь столь же заразительная, сколь и изнурительная.
— Вы были бы поражены, узнав, как часто здесь бывают одни и те же люди. А мадам Рестел славная женщина. И на редкость скрытная, что могли бы подтвердить многие наши знакомые дамы — чего они, разумеется, никогда не сделают.
— Следовательно, мы никогда ничего не узнаем?
Но моя ирония нисколько его не задела.
— Моя жена и я намеревались присутствовать на помолвке. Но ей нездоровится еще с рождества, и она не встает с постели. Поэтому я, так сказать, холостяк.
— Ничего серьезного, надеюсь?
— Нет, конечно. Она вполне здорова. Слишком много светских развлечений. Все мы еле ноги таскаем между рождеством и пасхой. Вы собираетесь на юг?