— Звезды! Смотрите!
В ту же ничтожно короткую долю секунды картина звездного неба совершенно изменилась.
Центр огромной Галактики протяженностью свыше тридцати тысяч световых лет от одного края до другого был теперь ближе, количество звезд увеличилось. Блестящей пылью раскинулись они по черному бархату пустоты, и на их фоне ослепительно сверкали ближайшие крупные звезды.
Байрон невольно вспомнил начало стихотворения, написанного им в сентиментальном девятнадцатилетнем возрасте по случаю первого космического полета; тогда он впервые увидел Землю, которую теперь покидал. Его губы тихонько зашевелились:
Но тут зажегся свет, и мысли Байрона вернулись из космоса так же внезапно, как и ушли в него. Он снова сидел в салоне космического лайнера, обед приближался к концу, гул голосов вновь стал прозаическим.
Байрон мельком взглянул на часы, поднял глаза и вновь опустил их, пристально разглядывая циферблат. Смотрел — и не мог оторвать взгляда. Часы он оставил прошлой ночью в спальне; они выдержали убийственную радиацию бомбы, а утром он забрал их вместе с другими своими вещами. Сколько раз он смотрел на них с тех пор, сколько раз мысленно отмечал время — и ни разу не обратил внимания на то, что просто само бросалось в глаза!
Пластиковая полоска на них была белой, а не синей.
Внезапно события прошедшей ночи, все события, стали на свои места. Удивительно, как один, казалось бы незначительный факт может разом сорвать покров загадочности со всех необъяснимых тайн.
Байрон резко встал, пробормотав: «Простите». Конечно, уходя раньше капитана, он нарушал этикет, но теперь для него это не имело значения.
Он торопился в свою каюту, сбегая по лестнице, не дожидаясь тихоходного лифта. Закрывшись в каюте, он быстро осмотрел ее, включая ванную и встроенные шкафы. Впрочем, найти что-нибудь он не надеялся. То, что здесь сделали, сделали много часов назад.
Осторожно и тщательно Байрон осмотрел свой багаж. Работа была выполнена аккуратно. Не оставив практически никаких следов своего пребывания здесь, они изъяли все его документы, пачку отцовских писем и даже капсулу с рекомендательным письмом к Хинрику Родийскому.
Так вот зачем они переселили его! Ни старая каюта, ни новая их не интересовала, важен был сам процесс переселения. Почти целый час у них была законная возможность заниматься его багажом —
Байрон рухнул на двуспальную кровать и принялся лихорадочно искать выход из положения. Но что толку! Ловушка захлопнулась. Все было рассчитано точно. Если бы он не оставил часы в спальне, то и теперь не подозревал бы, насколько густую сеть раскинули в космосе тираниты.
Его мысли прервало тихое жужжание дверного сигнала.
— Войдите, — сказал он.
Вошедший стюард вежливо поинтересовался:
— Капитан спрашивает, не нужно ли вам чего? Вы как будто были нездоровы, когда выходили из-за стола.
— Спасибо, я здоров.
Да, слежка у них поставлена что надо! В этот момент Байрон с пронзительной ясностью ощутил, что спасения нет, что корабль вежливо, но неуклонно несет его к смерти.
Глава четвертая
Свободен?
Сандер Джонти холодно взглянул на собеседника:
— Вы говорите, исчез?
Риззет провел рукой по пылающему лицу.
—
— Какие основания считать, что исчез именно этот документ?
— Только косвенные. Исчезнувший документ тщательно охранялся Земным Правительством.
— Этот факт еще ни о чем не говорит. Земляне благоговеют перед любым документом, относящимся к догалактическому прошлому. Их поклонение традициям просто смешно.
— Но документ украден, а земляне не объявляют об этом. Зачем им охранять пустой ящик?
— А я вполне готов поверить, что они просто не решаются во всеуслышание объявить о пропаже своей бесценной реликвии. Однако не могу себе представить, как это юному Фаррилу удалось стащить документ. Мне казалось, вы тщательно следите за мальчишкой.
— У него нет документа, — улыбнулся Риззет.
— Откуда вы знаете?
Агент Джонти с триумфом выложил свой главный козырь:
— Потому что документ исчез двадцать лет назад.
— Что?
— Его никто не видел вот уже двадцать лет.
— Не может быть! Всего шесть месяцев назад Ранчер узнал о его существовании.
— Значит, кто-то опередил его на девятнадцать с половиной лет.
Джонти задумался, потом сказал:
— Теперь это уже неважно.
— Почему?