Финским ребятишкам, которые жили у нас, было: Эльми — четыре года, Тойми — три, а Эйре — два года. В этом возрасте для детей главное — привычка, они были очень рады, что я снова приехала домой и что буду вместе с горничной раздевать их на ночь, как я обычно делала. Услышав гудение самолета и вой сирен, доносившиеся со стороны трикотажной фабрики, я решила спуститься с детьми на первый этаж, и уложить их там. Рядом со мной стояла Эльми, застегивая пуговицы на ночной рубашке, в полутьме я вглядывалась в личико девочки и заметила, что оно неспокойно, вероятно, она вспомнила кое-что из неприятных событий своей жизни. Она — единственная из трех детей проявила некоторое беспокойство: мальчик, Тойми, смеялся у своей кроватки, лепетал нечто похожее на «Пекка Молотовин» и тыкал пальчиком в окно. Эйра, как всегда очень активная, протестовала против того, что ее пытаются уложить спать на диване. Пришлось взять ее на руки и укачать.
Несмотря ни на что, было так приятно сидеть в темноте, вслушиваясь в спокойное дыхание трех малышей. В то же время я не могла отделаться от мысли, что эти дети оказались здесь, чтобы скрыться от бомбежек, но бомбежки настигли их и тут; я просто задыхалась от негодования.
К ночи вернулись моя домоправительница и шофер. Мы выпили с ними кофе, а потом ужинали вместе на кухне при свете крохотной стеариновой свечи, и они мне рассказывали о своей поездке в город. По дороге в Осло они подвезли несколько человек, которые бросились туда искать своих близких. Неподалеку от Осло им пришлось выйти из автомобиля и спрятаться в какой-то канаве, в то время как вокруг падали бомбы. На обратном пути они также взяли с собой несколько человек из Осло, которые ехали к своим родственникам в деревню.
Вскоре появился Андерс, он был молчалив, очень хотел есть и пить. Андерс был готов к скорой мобилизации, осознавая, что враг уже вступил на родную землю, и вступил на нашу землю не без содействия со стороны местных предателей. Сколько было таких предателей, никто не знает. Ведь мы никогда не принимали всерьез наших национал-социалистов. Для обычных, нормальных норвежцев национал-социалистическая идеология — совершенно чуждое явление, и ее сторонники казались многим просто комическими фигурами, особенно когда они шествовали во главе с Квислингом[9] и его «воинством» с их специфическим приветствием; все воспринимали этих типов как придурков. Теперь-то мы склонны верить, что у нас этих национал-социалистов, вероятно, было намного больше, чем мы могли предположить. Очевидно, что та маленькая кучка, которая была на виду, представляла лишь небольшую часть этой своры предателей, этих немецких приспешников, готовых оказывать нашим врагам всяческое содействие в Норвегии. Увы, у нас в стране были тайные доморощенные нацисты, в существование которых многие не могли поверить. И теперь на смену насмешкам над Квислингом и его сторонниками пришла горячая ненависть к ним как к немецким лакеям. С этим чувством может сравниться только отвращение к ним. А оно безгранично.
НА СЛЕДУЮЩЕЕ утро я только на минутку увидела Андерса, когда он выходил из ванной комнаты. За завтраком я его не встретила, он уехал, отправился в Йорстадмуен. Чуть позднее он позвонил оттуда и попросил Ханса приехать к нему на велосипеде и привезти его амуницию. Потом мне позвонил оттуда и Ханс, рассказав, что от тамошнего офицера военно-медицинской службы он узнал, что любой желающий может проходить там службу, причем даже не имея специального образования. Ханс со своим товарищем, сверстником, решили записаться в добровольцы военно-медицинской службы в Йорстадмуене. Ханс спрашивал, не сможем ли мы достать для его товарища спальный мешок, сапоги и одежду. К обеду приехал Ханс, забрал вещи и попрощался со мной, сказав: «Ну, пока, мама. Не беспокойся, мы ведь будем санитарами, и здесь нет никакой опасности». В этом я очень сомневалась, но ничего не сказала. Хорошо, что мальчик может принести пользу родине.
В течение двух последующих дней мы надеялись только на мир и не думали ни о какой опасности. При том что теперь оба моих сына, как и сыновья всех наших знакомых по Лиллехаммеру, а также пожилые мужчины, которые покинули свои рабочие места на заводах и в конторах, стали участниками войны. Что касается меня, то хлопот хватало. С нашим невероятным оптимизмом мы, жители Лиллехаммера, считали, что уж сюда-то немцы никогда не придут. Эвакуированные из Осло, из Тронхейма каждый день приходили ко мне за помощью, советом, деньгами, едой, рассказывали о пережитом, приносили разные, порой противоречивые слухи, таким образом, я была в курсе всего происходящего.