Аппарат уцелел, но этого нельзя было сказать о толстой пленке, защищавшей его от влаги; воткнувшись совсем рядом, сосна все-таки сумела изрядно напортить, прорвав самый край пакета и открыв сырости доступ к схеме. Устройство, правда, считалось защищенным от сырости, приспособленным к исправной работе и, в самых скверных условиях. Однако Милову хорошо известно было, сколь большой бывает разница между обещанным и реальным.
Выпростав плоскую коробку из пленки, вытащив оттуда же внешнюю антенну, он раздвинул ее до предела, поудобнее уселся и включил, надев наушники, аппарат.
Прослушивался слабый фон, и на разных частотах разговаривали'— но где-то очень, очень далеко, так что слов не разобрать было. Аппарат работал, но от сырости, надо полагать, прежде и больше всего пострадало питание, обычные батарейки. Так что рация работала на пределе.
Милов настроился на частоту «Востока». И услышал нужные позывные.
— «Вест», — звали его, — «Вест», «Вест»…
— Я «Вест», — заговорил он торопливо, прикрывая микрофон ладонью. — Я «Вест», слышу вас, «Восток», как слышите?..
— «Вест», — по-прежнему вызывал Восток. — «Вест»…
Он откликался еще и еще раз; его не слышали. На скиснувшем питании сигнал его передатчика оказался слишком слабым. Будь еще антенна поднята на хорошую высоту… Но сейчас не было ни времени, ни возможности закинуть канатик.
И все-таки Милов продолжал вызывать, уже не надеясь, что его услышат; вызывал всю еще остававшуюся в его распоряжении четверть часа. До того самого мгновения, когда там, на востоке, умолкли, ушли из эфира, переключившись на другую частоту для другой связи, и в телефонах остался лишь слабенький фон.
Снова они выйдут на связь лишь через сутки, — если спустя эти самые сутки у него найдется какая-то возможность слушать и отвечать. Конечно, сейчас он не станет больше закапывать рацию, а батарейки вынет и понесет прямо на теле — может быть, подсохнут, а еще лучше, если удастся их подогреть: при нагреве даже севшие батарейки на какое-то время вновь обретают хотя бы часть своей мощности. Но на сегодня все было кончено. Плохо завершался нынешний день.
Однако разве не правда, что самое скверное положение — обязательно является начальной точкой улучшения? Если хуже некуда, значит, в дальнейшем может быть только лучше…
Он почувствовал, что начинает хорошо злиться. Совсем как в далекой уже молодости. И предчувствие возникло какое-то веселое.
Хотя объективных поводов для него вроде бы и не было.
Ладно. Хорошо смеется тот, кто начинает первым и кончает последним. Быть посему.
С такими мыслями он хотел уже войти в барак. Но остановился: внимание его отвлеклось каким-то мельканием в том направлении, где на своей стоянке располагались машины конвоя.
Он всмотрелся; не понадобилось ноктовизора, чтобы в последних лучах света узнать шоферов. Они покидали поселение, ничуть не скрываясь, — наоборот, весело перекликались и пересмеивались.
«Развлекаться пошли», — безразлично подумал
Милов. Как проводят свободное время шоферы, его сейчас нимало не интересовало.
А впрочем…
И он пошел спать. Ненадолго, правда.
Глава одиннадцатая
1
Милов пробудился в назначенное им самим время — в разгар ночи. Вышел из барака, не скрываясь, в одном белье, шел согнувшись, придерживая руками живот, так что со стороны можно было подумать, что у него схватило живот (явление в Лесном поселении вовсе не редкое) и он спешит в место облегчения. На самом же деле руки его прижимали к животу укрытую под майкой рацию с подсохшими батарейками; Милов надеялся, что хоть ближняя связь у него состоится. Легкой рысцой он проследовал в направлении общественного места, забежал в него — там оказалось пусто, — протрусил до второго входа, в противоположном конце длинного, многоместного храма задумчивости, там осторожно выглянул и выскользнул наружу. Сразу же обогнул сооружение, все еще морщась от тамошней атмосферы. Тут же начинался лес, и он запетлял среди деревьев, пока не нашел в неверном лунном свете местечко, показавшееся ему подходящим. Залег за муравейником — сейчас это было безопасным, шестиногие труженики мирно спали — и включил аппарат.
Батарейки, конечно, не восстановились так, как ему хотелось бы, однако худо-бедно дышали. С ними и думать было нечего — докричаться до своих, он на это и не рассчитывал. Но Леста, быть может, все-таки откликнется?
Ему не повезло: хотя было время связи, она его не слышала. Он же ее и не мог услышать: Леста ни в коем случае не должна была вызывать его, а только ждать; но его зов не доходил. Милов пытался докричаться до нее минут десять, потом питание совершенно отказало — аппаратик вырубился. В первое мгновение, когда в телефонах настала тишина, Милов сгоряча чуть не выкинул коробочку, но вовремя опомнился и вернул ее на место, под майку. Снова зашел в дощатое помещение и утопил батарейки в выгребной яме. Связи не было. Но именно сейчас, когда он стал наконец понимать, что ему надо было сделать и чего не нужно, она сделалась совершенно необходимой.