— Поженимся, если ты этого захочешь. Захочешь сам. Так я сказала тебе тогда, в нашу первую ночь, повторяю и сейчас. А может, нам это и не нужно? Я тебя люблю. И боюсь: а вдруг тогда исчезнет любовь?
— Не исчезнет…
— Как знать… Я такая… С причудами…
Она не притворялась, потому что подумала еще и о том, что вот решилась на такое: сама позвала Сергея сюда, в санаторий, и тут же вспомнила, что и раньше ей нравилось бывать с Василием в гостиницах, отелях во время туристских поездок. Была в этом какая-то волнующая новизна, новизна города, обстановки, и воспринималась она новизной вообще. Выходит, в ней давно жила тяга к смене впечатлений, к риску, а может, и к смене чувств? Ужаснулась, но тут же и успокоилась: к чему сейчас об этом думать?
Она заснула, а он без сна лежал рядом, подложив под голову руки, смотрел во тьму, прислушивался к тихим, чуть слышным шагам в коридоре (может, это ходила медсестра), к тихому шелесту вентиляции где-то внизу. И качалась за окном тишина, наполненная шелестом ветра, тихим отдаленным гулом ночных автомобилей и поездов; срываясь из плохо завернутого крана, падали капли. Падали и падали, даже заломило в висках. Потихоньку поднялся и сел у окна. Шел снег, около беседки горел фонарь. Высокие лапчатые ели, запорошенные снегом, казались игрушечными. Возле них пробежала собака, остановилась, понюхала снег, подняла голову, взглянула на санаторий и побежала дальше своей дорогой. За озером чернел лес, мысли прокрались туда, побродили между сонными деревьями и поспешно вернулись из холодного леса в жилое тепло. Хотел узнать, который час, но циферблат и стрелки были темными, как ни старался, как ни вертел руку, разглядеть не мог. Показалось, что за окном светает. Он разбудил Ирину.
— Скоро утро, надо уходить. А как? — шепотом спросил он.
Она, еще не очнувшаяся от сна, смотрела на его слабо освещенное уличным фонарем лицо, не понимая, а потом, улыбнувшись, сказала:
— Через дымоход.
— Я серьезно спрашиваю.
— Ты смешной, как нашкодивший ребенок. Утром на тебя никто не обратит внимания. Мало ли кто ходит…
Он так и не смог заснуть до утра, сидел у окна. Не заметил, когда она проснулась, почувствовал на себе ее взгляд. Может, она смотрела давно. В сумерках комнаты мраморно белело ее лицо с темными провалами глаз.
— Иди ко мне, милый, — позвала она.
Он подошел, нагнулся, и она обеими руками обняла его голову. Их дыхание слилось в одно, но сердца бились по-разному: ее ликующе, часто, его — размеренно, устало, но вот и его забилось быстрее, догнало ее, горячее. И уже его руки начали диктовать свою волю, но она вдруг оторвалась от него и села на кровати. Посмотрела грустно, виновато, вздохнула и сказала:
— Ну вот… и конец воле… — Провела обеими ладонями по волосам, густыми темными прядями разметавшимся по плечам, долгое время сидела неподвижно.
— Ты о чем? — сказал он немного раздраженно: давали о себе знать бессонная ночь, тревога и беспокойство за брошенную без присмотра стройку. — Опять говоришь загадками. Как конец?
— А так… Исчерпалась. Я этот месяц будто с закрытыми глазами летала. И хочется лететь дальше. Но… сегодня должна сказать обо всем Василию.
Он отступил, устало сел у окна.
— Почему именно сегодня?
— Не знаю. Такая, видно, мера моей души. Исчерпалась. Но ты не бойся… Я тебя люблю, как и любила. Даже еще сильнее. — Она встала, протянула руку к стулу, нащупывая одежду. Ее гибкое тело, тело спортсменки, казалось, излучало свет, отражаясь в полированных дверцах шкафа. Три или четыре женщины надевали цветастые халатики, расчесывали волосы.
Подошла к нему. Он взял ее руки, ладонями провел по своим волосам. Она любила пропускать сквозь пальцы его волосы, мягкие, текучие, они словно ускользали, переливались, удержать их было трудно.
— Иринушка… — Он прислонил голову к ее груди, она будто слушала его грудью. — Ты… разрушишь все.
— Что — все, милый?
— Все… И прежде всего нашу любовь. Я понимаю… — Он гладил, целовал ее руки, потом слегка пригнул ее голову к себе и дотронулся губами до шеи. Губы были сухими и, как показалось ей, робкими. Ей стало жалко его. — Но не могу представить… В институт будет невозможно вернуться ни тебе, ни мне. А потом… сплетни, пересуды… Я не выдержу… И ты тоже. Будешь страдать больше, нежели сейчас. Я боюсь… Боюсь вынести напоказ нашу любовь. На суд холодных, чужих глаз. Ты понимаешь… это все равно что вынести на рынок чудотворную икону… Тогда все. Ты не сможешь любить… И я тоже.
У него от волнения мелко вздрагивали колени, а лоб пылал.
Ирина испугалась.
— Ты не сможешь любить?
— Не так меня поняла… Я боюсь.