А на улице почти что лето. Макс включил чайник и приоткрыл окно, и тут же вместе с шумом кипящего жизнью города в крохотную кухоньку влетел свежий воздух. Еще пахнет вчерашним ливнем, невысохшие лужи небольшими озерками сверкают на асфальте, напоминая о вчерашней непогоде — так странно, так непривычно смотреть на залитый солнцем город… Так быстро все изменилось. Словно буря миновала и теперь обещан покой. Власову даже показалось, что этим утром ему самому уже не так паршиво, как вчера; ему даже поверилось, что может быть, и в его жизни когда-нибудь наступит такое лето.
Вода в чайнике закипела, раздался щелчок. У Олежки в запасах отыскался не только кофе, но еще и печенье — вот и славненько, а то вылезать из этой тихой спокойной норы нет ни малейшего желания. Власов и не вылезал. И не вылез бы, если б Сажинский сам, не дождавшись от него никакой тяги к общению, ближе к вечеру не показался б на пороге, держа в руках два огромных пакета с едой.
— Макс, ну что за фокусы? — недовольно проворчал Олег, выкладывая на стол притащенные из ресторана вкусности. — Ты решил с голоду сдохнуть? Сказал же, приходи в ресторан в любое время. Ну что ты как ребенок? Тебя с ложечки кормить надо?
— Я не хочу есть.
— Ага, печеньки мои, небось, нашел? Садись, ешь давай, — Сажинский едва ль не силой усадил Власова за стол и пододвинул тарелку горячего плова. — Макс, я все понимаю, тебе хреново, но давай уже как-то оживай, хватит киснуть! У тебя новая жизнь начинается! Пошел бы, по городу прогулялся б, если меня видеть не хочешь — погода сегодня загляденье! Хватит уже страдать.
— Отстань, а?
— Не отстану. И вообще, хочешь или нет, а сегодня вечером мы с тобой напьемся. Будем пить, пока ты мне всю душу свою наизнанку не вывернешь, понял?
— Олег, угомонись. Я не хочу никого видеть — ты можешь это понять?
— Понять — могу. Смотреть на это безобразие — нет.
— Ну и не смотри.
— Власов…
— Олег, отвали! — рявкнул Макс, и тут же, смягчившись, добавил: — Мне действительно хреново, и я действительно не хочу никого сейчас видеть. Напиваться и душу изливать — тем более. Спасибо, но вот этих всех манипуляций не надо, ладно? Не сдохну, не повешусь, с голоду не помру — можешь быть уверен. Давай без обид. Просто не трогай меня несколько дней, дай в себя прийти. Когда захочу разговаривать — сам тебя найду, ладно?
Сажинский недовольно покосился на друга юности. Да, Макса не узнать. В былые времена его на месте не удержать было, а теперь… А теперь «не трогай».
— Ладно, — вздохнул Олег, — делай, как знаешь. Я всего лишь хочу тебе помочь.
— Зачем?
— Что «зачем»?
— Зачем ты возишься со мной? Я уголовник, Олежка. Подонок. Насильник. Зачем тебе это дерьмо нужно? Зачем ты мне помогаешь?
Тяжелый взгляд устремился на Сажинского.
— Ты все-таки дурак, Власов. Ты другом мне был и остался, а друзей в беде не оставляют. А вот подонком ты не был никогда. Понятия не имею, что у вас там с Кариной случилось, но тебя я достаточно хорошо знаю и во всю эту историю с изнасилованием не верю. Вопросов лишних задавать не буду, захочешь — сам расскажешь. Как бы то ни было, Макс, на меня ты всегда можешь положиться. Ладно, не буду мешать. Я тебе номер телефона оставлю, понадоблюсь — набери. Надеюсь, что звонка от тебя все-таки дождусь. И не загрызи себя тут, жизнь штука полосатая — черная твоя полоса осталась за спиной, так что выползай уже на свет.
Черная полоса, белая… Может, у кого-то жизнь действительно полосатая, но вот только не у Власова — последний проблеск потух вчера на могиле матери. Так и не притронувшись к еде, Макс спрятал запасы в холодильник.
А погода действительно классная, и в бронзовом закате так красив родной город. А он, как дикий зверь, сидит в четырех стенах и, кажется, умирает. Был бы сейчас один в своей квартире — точно спился бы. А стоит ли? Еще вчера он мстить собирался, а сегодня… Раскис. Сломался. А цел ведь, жив, здоров! Крыша над головой есть, на небо голубое не через прутья железные смотрит! И Олежка вон прыгает, пытается его растрясти, взбодрить, уже откровенно раздражая своей опекой… Все ведь есть, чтоб отряхнуться, встать и идти дальше! А он себя заживо хоронит… Нет уж, не дождетесь. Макс достал свою одежду, которую не дал Сажинскому выбросить, переоделся и все же вылез из укрытия.
Как бы цинично это ни звучало, но жизнь продолжается. Город живет своей жизнью, гудит, сверкает в лучах уходящего солнца. Мамочки с детьми неторопливо прогуливаются по улицам, молодежь, старики… Спешат домой работяги. И как ни странно ему, Власову, но никто не оборачивается на него, не показывает пальцем и не клеймит проклятьями. И даже полицейскому нет дела до него — лениво смотрит по сторонам и не видит в нем преступника, недочеловека. Голуби и те не спешат слететь с насиженных мест, когда тяжелой поступью в протертых кроссовках он проходит мимо них в нескольких сантиметрах. Власов брел по родным местам и понемногу успокаивался, еще не зная, какой сюрприз ему готовит грядущая ночь.