— Убирайся ко всем чертям! И не вздумай шутить со мной!
В этот момент из отеля вышли Жока и Лонтаи.
Увидев подполковника, пьяный парень выпрямился и, неся несусветный бред, отошел от машины на несколько шагов, а затем двинулся вслед за своим приятелем и девушкой.
Не обращая внимания на сестру и офицера, Эндре сел за руль. На душе у него кошки скребли. Подождав, пока усядутся остальные, он включил зажигание.
Жока уже не плакала. Крепко сжав губы, она сидела впереди, рядом с братом, сосредоточенно глядя прямо перед собой. До поворота на Грац они не разговаривали. Эндре внимательно следил за дорогой, Жока и Миклош, видимо, были заняты собственными мыслями.
Перед тем как отправиться в далекий и нелегкий путь, Жока спросила у брата, что ему известно о самоубийстве матери, на что он ответил коротко: никаких подробностей не знает. Больше она ни о чем его не спрашивала.
«Никогда не прощу себе, что оставила маму одну и уехала, — думала она сейчас. — Если бы я была дома, возле нее, трагедии не произошло бы. И хотя мама не любила меня, она бы послушалась. Вот и выходит, что я невольно стала виновницей несчастья. — И тут же вступила в спор другая, более рассудительная Жока: — Это неправда! Трагедия была неотвратима. И виновником ее является не кто иной, как отец. Если бы он не обманывал маму на каждом шагу, не изменял ей с каждой встречающейся на его пути юбкой, не унижал бы ее достоинства, этого наверняка не произошло бы. Я только одному Банди могу объяснить, что не была любовницей Миклоша...»
Тягостное молчание первым нарушил Лонтаи.
— Вы не устали? — спросил он Эндре.
— Нет, — коротко ответил тот и закурил.
— Вести машину в такой буран — удовольствие маленькое, не так ли?
— Да, небольшое.
Про себя Миклош решил, что прерывать разговор ни в коем случае нельзя, поэтому продолжал расспрашивать:
— А танк вы уже водили?
— Еще не приходилось.
— Не помешаю, если закурю?
— Я же курю.
Миклош закурил.
— Извини, Жока, я не спросил тебя, может, и ты хочешь покурить?
— Спасибо, у меня есть сигареты. — И она повернулась к брату: — Тебе вытереть стекло?
— Я сам вытру.
Снег шел такой густой и пушистый, что казалось, будто в воздухе, освещенном мощным светом фар, порхают тучи серебристых насекомых с крылышками.
— Можно у вас спросить кое о чем? — снова заговорил офицер.
— Я всего лишь рядовой, а вы подполковник, — недовольно буркнул Эндре. — Мне по уставу положено отвечать на любые ваши вопросы.
— Выходит, если бы я был гражданским лицом, вы бы не стали мне отвечать?
— Тогда бы вы не сидели в этой машине.
— Вы бы не подвезли меня?
— Вы что, позабавиться решили?
— У меня нет ни малейшего желания забавляться.
— Тогда чего же вы хотите?
— Скажите, вам не приходило в голову, что я и ваша сестра любим друг друга?
Эндре промолчал.
— Банди, — заговорила Жока, — я тебя прекрасно понимаю, но ты не прав, если думаешь...
— Я ни о чем не думаю. У меня нет желания разговаривать с тобой, поэтому оставь меня в покое. А вы, товарищ подполковник, не злоупотребляйте своим положением. Мне бы не хотелось из-за вас угодить под трибунал.
— Я вас понял, молодой человек. Когда вы успокоитесь, тогда и поговорим. А пока хочу сделать вам одно сообщение, каким бы неправдоподобным оно вам ни показалось: между мной и вашей сестрой ничего предосудительного не произошло, и, следовательно, вы совершенно напрасно сердитесь на нее. Это я заявляю вам с полной ответственностью. А если вы беретесь судить чужие поступки, не делайте этого, опираясь лишь на собственные догадки. Во избежание аварии я не буду больше отвлекать вас, так как вовсе не желаю сломать себе шею...
«Этот тип еще и лжет! — подумал Эндре о Лонтаи. — Знаком я с подобными трюками. Они, конечно, уже успели сговориться... Хорош, нечего сказать: его застают в номере с раздетой девушкой, а он утверждает, что ничего предосудительного между ними не произошло. Швейцару дал взятку только за то, чтобы их не записывали в книгу для проживающих, а теперь лжет напропалую. Уж не за идиота ли он меня принимает?..»
Спустя несколько минут Жока начала тихо плакать и мысли Эндре невольно обратились к сестре: «Ну чего теперь-то плакать? Меня расстраивать? Плакать, собственно, уже не о чем...»
Эндре почему-то не подумал, что Жока может оплакивать мать. Он включил радио и покрутил ручку настройки. Одна из радиостанций передавала легкую музыку. Некоторое время он слушал, но вскоре почувствовал угрызения совести: может, мать как раз сейчас умирает, а он слушает танцевальную музыку. Подумав об этом, он выключил радиоприемник и стал внимательно следить за дорогой.
«Только бы не видеть маму умирающей! Этого я не перенесу. А что будет потом? Как мы станем жить без нее? Если она умрет, клянусь, я отомщу отцу, отомщу за все страдания и унижения, которые ей пришлось пережить. Я изменю собственную жизнь, буду жить совсем по-другому... До сих пор я не был циником, но теперь я покажу отцу, что такое настоящий цинизм. До сих пор я защищал его, но больше не стану этого делать. Только бы узнать, как отец мог докатиться до такой жизни...»