До ареста исключённым оппозиционерам предстояло пройти несколько кругов тяжких испытаний. В воспоминаниях писательницы Веры Пановой рассказывается, как в феврале 1935 года её муж-журналист был исключён из партии и уволен с работы за то, что «скрыл свою причастность к троцкизму», то есть принадлежность в прошлом к левой оппозиции. После длительных безуспешных попыток найти работу он сумел с помощью товарищей устроиться на завод подручным слесаря. На следующий день его арестовали, а спустя ещё несколько дней уволили с работы и Панову — «за связь с врагом народа» [349].
Как сообщал корреспондент «Бюллетеня оппозиции», аресты захватили широкий круг исключённых из партии. Многие исключённые, которых было невозможно прямо обвинить в «троцкизме», арестовывались по статье 168 Уголовного кодекса («злоупотребление доверием») и направлялись в ссылку или лагеря [350]. Согласно опубликованным ныне архивным материалам, только на Украине к январю 1936 года было арестовано свыше 2 тысяч исключённых из партии [351].
Уже в 1935 году риск оказаться лишённым свободы был неизмеримо более велик для коммунистов, чем для беспартийных. Произошло сращивание партийной и государственной репрессивных систем: в результате члены партии зачастую подвергались судебным преследованиям за такие проступки, которые подлежали только партийному взысканию. Характерно, что ЦК КП(б) Украины вынужден был принять специальное постановление, осудившее широко распространённую в республике практику, при которой суды приговаривали к 5—8 годам лишения свободы за сокрытие социального происхождения при вступлении в партию или приписки партийного стажа.
Итоги «проверки партийных документов» были подведены на декабрьском пленуме ЦК 1935 года. Выступивший с докладом по этому вопросу Ежов сообщил, что в ходе «проверки» из ВКП(б) исключено 18 % её членов [352]. В резолюции пленума по докладу Ежова указывалось: «огромнейшим преимуществом» этой кампании явилось то, что «проверкой занимались непосредственно сами партийные органы», «руководящий состав партийного аппарата», который в ходе этой работы «окреп как за счёт привлечения новых проверенных кадров, так и за счёт очищения его от негодных для партийной работы людей». Пленум постановил считать чистку партии, начатую в 1933 году, законченной, а проверку партдокументов продолжить до 1 февраля 1936 года, вслед за чем провести обмен партийных документов всех членов и кандидатов в члены партии. Необходимость этой, по существу, новой, очередной чистки объяснялась так: проверка партийных документов показала, что «классовый враг по мере роста наших успехов прибегает к наиболее изощрённым методам борьбы, используя для этого в первую очередь оппортунистическое благодушие и ротозейство коммунистов». В решениях пленума назывались новые категории членов партии, которых следовало изгнать из неё в ходе «обмена партбилетов»: «шпионы иностранных разведок, которые пролезали (в ВКП(б).— В. Р.) под видом политэмигрантов и членов братских компартий»; «многие враги партии, которые после их исключения в одной парторганизации переезжали, не сдавая партбилетов, в другую». Особая опасность усматривалась в проникших в партийный аппарат «врагах партии», которые «выдавали партийные документы или продавали их (! — В. Р.) своим соучастникам по подрывной работе против дела партии и Советской власти» [353]. Эти установки открывали широкую дорогу новым провокациям и произволу против советских коммунистов и революционных эмигрантов.
14 января 1936 года было принято решение ЦК, согласно которому в течение трёх месяцев (февраль — апрель) все партийные билеты и кандидатские карточки должны были быть заменены партдокументами нового образца. В разъясняющей это решение статье «Правды» под названием «О большевистской бдительности» указывалось, что в ходе данной кампании партия будет продолжать очищаться от «троцкистов, зиновьевцев, белогвардейцев, жуликов и прочей нечисти». В то же время авторы статьи сочли необходимым предостеречь низовые парторганизации от излишнего рвения, выражавшегося в лишении работы всех исключённых из партии; рекомендовался дифференцированный подход к исключённым, заключавшийся в «умении отличать врага от неврага» [354].