— Ну ма-ам. Ну ма-а-ам. Ну мам.
— Как только подрастёшь, обязательно купим.
Настя убавила огонь и сняла с какао пенку. Когда она стряхивала её в раковину, сзади раздался треск, заставивший хозяйку вздрогнуть: всполошилась канарейка. Настя задела рукой нож, который лежал возле мойки. Нож брякнулся на пол.
«Кто-то придёт», — машинально подумала она, наклоняясь за ножом, пока до него не добралась Даша. Мужчина или женщина? Настя не помнила, что на этот счёт говорила примета. Необъяснимая тревога лизнула кожу между ключицами ледяным языком.
— Кто-то придёт, — объявила Даша, словно прочитав мысли матери. Настя сомневалась, знает ли про примету девочка. Иногда Даша безошибочно предсказывала то, что должно случиться. Например, где свободное место на забитой парковке или когда в кофейне неподалёку приготовят её любимые морковные кексы. Настя упорно считала это совпадением.
— Опять сочиняешь? — Она заставила себя улыбнуться, точно улыбка могла развеять прорицание. — Уже поздно. Кому вздумается прийти?
— Не знаю, — присмирела Даша. Птичка неистово металась по клетке, роняя перья.
Настя хотела добавить, что все спят, и маленьким девочкам тоже пора, когда в ускользающий уют ворвался громкий и отчётливый стук. Настя забыла о хюгге и какао. Забыла об умиротворении.
Тук. Тук. Тук. Из прихожей.
«Не открывай», — велела ей интуиция.
«Не глупи, ничего страшного», — возразил рассудок.
Настя выключила плиту и, вытирая чистые руки о передник, направилась в прихожую. Некстати ей вспомнилось, что в старину шахтёры брали канареек в забой. Если в скважине скапливался газ, пташки первыми оповещали горняков о беде.
Тук. Тук. Тук. Требовательно и знающе: хозяева дома, отсидеться не выйдет.
Настя на цыпочках подкралась к двери и заглянула в глазок. Запоздало вспомнила о ноже, оставленном на столешнице.
Ничего. Темнота. И это было хуже, страшнее всего, что она ожидала увидеть.
Затем темнота пришла в движение, задышала и обрела форму. Знакомую.
— Господи! — выдохнула Настя. Отперла замок, загремела цепочкой, нарочито громко, чтобы привычные звуки помогли избавиться от страха.
— Господи, — повторила она для собственного успокоения — и не испытала оного. — Привет. Чего не предупредил? Случилось что?
За спиной раздалось шлёпанье ножек. Настя кинула назад беглый взгляд. Даша вышла в коридор с динозавром Ариком в обнимку.
— Папа! — воскликнула она. Улыбка расцвела на детском личике, та самая, с ямочками… а затем увяла.
Насте пришла на ум — неизвестно почему — одна из песен, которые любил слушать в машине бывший муж. «Сумасшедший автобус» группы «Сплин». Как там?
Поздний гость перешагнул порог квартирки. Настя попятилась.
— Мам, а что у папы с лицом? — спросила Даша слёзно, а потом сорвалась на крик, от которого Настя вздрогнула: — Что у папы с лицом?!
Мать отступила к дочери. Заслонила её собой.
Письмо Полины
Здравствуй, Галя.
Написала приветствие и вот сижу, ломаю голову, как продолжать. Столько времени прошло. Лет тридцать, пожалуй; и большой срок, а пролетел — как не было. Аж жутко.
Я и поблагодарить тебя опять хочу, и извиниться. Поблагодарить — за то, что помогла мне тогда с мамой, за каждую копейку. А извиниться — что отвечать я перестала. Не из гордости и не из зависти какой, не подумай, ради Бога. Как ты уехала в Москву поступать, так я и стала думать: да зачем я Гале, когда теперь у неё один день ярче да насыщеннее, чем те десять лет в Студёновске, что дружили мы? Целый волшебный мир, и какое я право имею набиваться в него со своими горестями? Хотела от себя огородить, не тянуть назад. Жизнь разводит людей, дорогая, только всегда я тебя помнила, и не было у меня подруги ближе. Тебя отпустила, а сама забыть не смогла: нашла в соцсетях и радовалась, как у моей Гали всё ладно сложилось. И доченьку ты свою Полиной назвала. Я аж заплакала, когда узнала. Будь у меня дочь, назвала бы Галей. Но Господь детей мне не дал, а про успехи и писать неловко. Однако ж придётся, потому как тяготит меня, и уносить эту ношу с собой, не поделившись, не хочу. Знаю, ты одна поверишь, как прежде бывало. И мне легче станет.
Нет меня на этом свете, дружок, если ты письмо это читаешь. Конверт я Инессе Викторовне передам заранее, она отправит. А ты не горюй. Пожила своё Поля, хорошего видела мало — жалеть не о чем. Думала к тебе съездить напоследок. Не решилась. Страшно мне, Галя. Того что ждёт, боюсь.
Есть там что-то, милая. В «после».
Кольку Клигера помнишь? Учился с нами в параллельном. Поди, не помнишь, зачем он тебе. От него вся школа натерпелась. Таким был отребьем! Кажется, его единственного у нас из пионеров исключали. Как вылетел после восьмого класса, тут же и сел за злостное хулиганство. Мать его в нашей школе работала уборщицей. Оказалось, что уборщицы — немногие, к кому он относился снисходительно. Убедилась лично.