Читаем Speak, Memory полностью

As no conversation was possible because of Mademoiselle’s deafness, my friend and I decided to bring her next day the appliance which we gathered she could not afford. She adjusted the clumsy thing improperly at first, but no sooner had she done so than she turned to me with a dazzled look of moist wonder and bliss in her eyes. She swore she could hear every word, every murmur of mine. She could not for, having my doubts, I had not spoken. If I had, I would have told her to thank my friend, who had paid for the instrument. Was it, then, silence she heard, that Alpine Silence she had talked about in the past? In that past, she had been lying to herself; now she was lying to me.

Before leaving for Basle and Berlin, I happened to be walking along the lake in the cold, misty night. At one spot a lone light dimly diluted the darkness and transformed the mist into a visible drizzle. “Il pleut toujours en Suisse” was one of those casual comments which, formerly, had made Mademoiselle weep. Below, a wide ripple, almost a wave, and something vaguely white attracted my eye. As I came quite close to the lapping water, I saw what it was—an aged swan, a large, uncouth, dodo-like creature, making ridiculous efforts to hoist himself into a moored boat. He could not do it. The heavy, impotent flapping of his wings, their slippery sound against the rocking and plashing boat, the gluey glistening of the dark swell where it caught the light—all seemed for a moment laden with that strange significance which sometimes in dreams is attached to a finger pressed to mute lips and then pointed at something the dreamer has no time to distinguish before waking with a start. But although I soon forgot that dismal night, it was, oddly enough, that night, that compound image—shudder and swan and swell—which first came to my mind when a couple of years later I learned that Mademoiselle had died.

She had spent all her life in feeling miserable; this misery was her native element; its fluctuations, its varying depths, alone gave her the impression of moving and living. What bothers me is that a sense of misery, and nothing else, is not enough to make a permanent soul. My enormous and morose Mademoiselle is all right on earth but impossible in eternity. Have I really salvaged her from fiction? Just before the rhythm I hear falters and fades, I catch myself wondering whether, during the years I knew her, I had not kept utterly missing something in her that was far more she than her chins or her ways or even her French—something perhaps akin to that last glimpse of her, to the radiant deceit she had used in order to have me depart pleased with my own kindness, or to that swan whose agony was so much closer to artistic truth than a drooping dancer’s pale arms; something, in short, that I could appreciate only after the things and beings that I had most loved in the security of my childhood had been turned to ashes or shot through the heart.

There is an appendix to Mademoiselle’s story. When I first wrote it I did not know about certain amazing survivals. Thus, in 1960, my London cousin Peter de Peterson told me that their English nanny, who had seemed old to me in 1904 in Abbazia, was by now over ninety and in good health; neither was I aware that the governess of my father’s two youngest sisters, Mlle Bouvier (later Mme Conrad), survived my father by almost half a century. She had entered their household in 1889 and stayed six years, being the last in a series of governesses. A pretty little keepsake drawn in 1895 by Ivan de Peterson, Peter’s father, shows various events of life at Batovo vignetted over an inscription in my father’s hand: A celle qui a toujours su se faire aimer et qui ne saura jamais se faire oublier; signatures have been appended by four young male Nabokovs and three of their sisters, Natalia, Elizaveta, and Nadezhda, as well as by Natalia’s husband, their little son Mitik, two girl cousins, and Ivan Aleksandrovich Tihotski, the Russian tutor. Sixty-five years later, in Geneva, my sister Elena discovered Mme Conrad, now in her tenth decade. The ancient lady, skipping one generation, naïvely mistook Elena for our mother, then a girl of eighteen, who used to drive up with Mlle Golay from Vyra to Batovo, in those distant times whose long light finds so many ingenious ways to reach me.

6

1

ON a summer morning, in the legendary Russia of my boyhood, my first glance upon awakening was for the chink between the white inner shutters. If it disclosed a watery pallor, one had better not open them at all, and so be spared the sight of a sullen day sitting for its picture in a puddle. How resentfully one would deduce, from a line of dull light, the leaden sky, the sodden sand, the gruel-like mess of broken brown blossoms under the lilacs—and that flat, fallow leaf (the first casualty of the season) pasted upon a wet garden bench!

Перейти на страницу:

Похожие книги

Адмирал Советского Союза
Адмирал Советского Союза

Николай Герасимович Кузнецов – адмирал Флота Советского Союза, один из тех, кому мы обязаны победой в Великой Отечественной войне. В 1939 г., по личному указанию Сталина, 34-летний Кузнецов был назначен народным комиссаром ВМФ СССР. Во время войны он входил в Ставку Верховного Главнокомандования, оперативно и энергично руководил флотом. За свои выдающиеся заслуги Н.Г. Кузнецов получил высшее воинское звание на флоте и стал Героем Советского Союза.В своей книге Н.Г. Кузнецов рассказывает о своем боевом пути начиная от Гражданской войны в Испании до окончательного разгрома гитлеровской Германии и поражения милитаристской Японии. Оборона Ханко, Либавы, Таллина, Одессы, Севастополя, Москвы, Ленинграда, Сталинграда, крупнейшие операции флотов на Севере, Балтике и Черном море – все это есть в книге легендарного советского адмирала. Кроме того, он вспоминает о своих встречах с высшими государственными, партийными и военными руководителями СССР, рассказывает о методах и стиле работы И.В. Сталина, Г.К. Жукова и многих других известных деятелей своего времени.Воспоминания впервые выходят в полном виде, ранее они никогда не издавались под одной обложкой.

Николай Герасимович Кузнецов

Биографии и Мемуары
100 великих гениев
100 великих гениев

Существует много определений гениальности. Например, Ньютон полагал, что гениальность – это терпение мысли, сосредоточенной в известном направлении. Гёте считал, что отличительная черта гениальности – умение духа распознать, что ему на пользу. Кант говорил, что гениальность – это талант изобретения того, чему нельзя научиться. То есть гению дано открыть нечто неведомое. Автор книги Р.К. Баландин попытался дать свое определение гениальности и составить свой рассказ о наиболее прославленных гениях человечества.Принцип классификации в книге простой – персоналии располагаются по роду занятий (особо выделены универсальные гении). Автор рассматривает достижения великих созидателей, прежде всего, в сфере религии, философии, искусства, литературы и науки, то есть в тех областях духа, где наиболее полно проявились их творческие способности. Раздел «Неведомый гений» призван показать, как много замечательных творцов остаются безымянными и как мало нам известно о них.

Рудольф Константинович Баландин

Биографии и Мемуары
100 великих интриг
100 великих интриг

Нередко политические интриги становятся главными двигателями истории. Заговоры, покушения, провокации, аресты, казни, бунты и военные перевороты – все эти события могут составлять только часть одной, хитро спланированной, интриги, начинавшейся с короткой записки, вовремя произнесенной фразы или многозначительного молчания во время важной беседы царствующих особ и закончившейся грандиозным сломом целой эпохи.Суд над Сократом, заговор Катилины, Цезарь и Клеопатра, интриги Мессалины, мрачная слава Старца Горы, заговор Пацци, Варфоломеевская ночь, убийство Валленштейна, таинственная смерть Людвига Баварского, загадки Нюрнбергского процесса… Об этом и многом другом рассказывает очередная книга серии.

Виктор Николаевич Еремин

Биографии и Мемуары / История / Энциклопедии / Образование и наука / Словари и Энциклопедии