— Ничего не такое. — Ух как меня заколотило. — Засада в том, что у меня очень недавно операция была.
— Ну? Где?
— На этом, как его — на клавикорде.
— Да ну? А это, нахрен, где?
— Клавикорд? — говорю. — Ну, вообще-то он в спинномозговом канале. В смысле, вполне глубоко в спинномозговой канал закопался.
— Да ну? — говорит. — Это туго. — А потом она села, нафиг, мне на коленки. — Ты лапуся.
Меня так заколотило, что я врал себе дальше напропалую.
— Я еще не оправился, — говорю.
— Ты похож на парня из кино. На этого. Как его. В общем,
— Фиг знает, — отвечаю. А она с коленей моих, нафиг, не слазит.
— Да знаешь. Он еще в той картине был с Мель-вином Дугласом? Там еще, где мелкий братец у Мель-вина Дугласа? Который еще за борт падает? Ну ведь
— Нет, не знаю. Я стараюсь в кино как можно реже ходить.
Тут она давай со мной чудить. Дуболомно так и всяко-разно.
— Вы бы не против перестать? — спрашиваю. — Я не в настроении, я ж вам только что сказал. Я недавно операцию перенес.
Только она с коленок моих ни встала, ничего, а поглядела на меня так гнусно, что мама дорогая.
— Слышь, — говорит. — Я спала вообще, когда этот долбанутый Морис меня разбудил. Если ты думаешь, я…
— Я же
— А какого ж хера тогда ты сказал этому долбанутому Морису, что тебе
— Я думал, мне лучше станет, а не стало. Я слегка не подрассчитал. Кроме шуток. Извините. Если вы на секундочку встанете, я схожу за бумажником. Честно.
Разозлилась она, как не знаю что, но встала у меня, нафиг, с колен, чтоб я сходил к комоду за лопатником. Я вытащил пятерку и отдал ей.
— Большое спасибо, — говорю. — Огроменное просто спасибо.
— Это пятерка. А стоит десятку.
Чудит, сразу видать. Вот чего-то такого как раз я и боялся — по-честному боялся.
— Морис сказал — пятерку, — говорю. — Сказал, пятнадцать до полудня, пятерку за палку.
— Десять за палку.
— Он сказал — пять. Мне очень жаль — по-честному, — но больше я ничего не выкачу.
Она вроде как бы пожала эдак плечами — как раньше, — а потом говорит, очень холодно:
— Ты мне платьице не принесешь? Или тебе слишком трудно? — Не малявка, а жутик какой-то. Даже этим своим корявым голосочком напугать может. Да будь она старой шлюхой, с кучей краски на роже и всяко-разно, и то не была б таким жутиком.
Я пошел и сходил за ее платьем. Она его надела и всяко-разно, потом сгребла с кровати верблюжье пальто.
— Пока, нищеброд, — говорит.
— Пока, — говорю. Ни спасибо ей ни сказал, ничего. Ну и хорошо, что не сказал.
Когда эта Солнышко ушла, я немного посидел в кресле и выкурил пару сиг. Снаружи светало уже. Ух как мне было гнило. Так тоскливо, что вы себе и представить не можете. И я тогда вот чего — я начал вслух как бы разговаривать, с Олли. Я так делаю иногда, если совсем невпротык. Твержу ему, чтоб домой шел, брал велик и ждал меня перед домом Бобби Фэллона. Бобби Фэллон совсем недалеко от нас в Мэне жил — ну, то есть, давно еще. В общем, там вот что было: однажды мы с Бобби собрались на великах на озеро Седебего. Хотели пожрать с собой взять, воздушки — ну, мы ж пацаны и всяко-разно, думали, чего-нибудь из воздушек настреляем. А Олли, короче, услыхал, как мы договариваемся, и тоже захотел, а мы не взяли. Я ему сказал, что он еще мелкий. Поэтому теперь время от времени, когда мне сильно тоскливо, я ему все время повторяю: «Ладно. Дуй домой, бери велик и жди меня перед домом Бобби Фэллона. Чтоб пулей». Фигня не в том, что я его с собой не брал, когда сам ходил куда-нибудь. Я брал. А вот в тот день не взял. Он не разозлился — он никогда ни на что не злился, — только я все равно про это думаю, когда мне очень тоскливо.