Читаем СОБЛАЗН.ВОРОНОГРАЙ [Василий II Темный] полностью

Суровая гнетущая тишина предзимья, обширность чёрно-белых пространств, стылые прикосновения ветра — какая великая предсмертная неизреченность природы… Слезящимися глазами всматривался владыка в затянутое серое небо, желая, чтоб утишилась боль в душе, но даже постоянно творимая молитва Иисусова не приносила сейчас облегчения: Софью обидел, не помог ей словом жалости и сочувствия, князю Василию подал недобрый пример равнодушия, заботы о чине, а не о человечности. И главное, знал про себя владыка: не потому не поехал хоронить Витовта, что он католик, — потому что другой не оплаканный им покойник ждал в Москве погребения, с ним проститься рвалось сердце, ему прошептать: Бог даст, свидимся скоро, Андрей… Все мы уходим отсюда с надеждой на милосердие Божие, но почему же печаль так терзает остающихся, хоть и грех это?

Как ни гнали лошадей, опоздали, однако. Уж и помин справили, когда прибыл владыка.

В воротах Андроникова монастыря, где покойный иночествовал, на крутом берегу Яузы встретились лицом к лицу с князем Юрием Дмитриевичем. Не удивительно, что он приехал: в последние годы Рублёв много работал по заказам этого заносчивого благочестивца — расписывал в Звенигороде придворный собор Успенья Богородицы и каменный храм в созданном князем Юрием Сторожевском монастыре. Исключением была разве что «Троица», которую написал он по просьбе Никона Радонежского, игумена Троице-Сергиевой обители.

Юрий Дмитриевич остановился получить благословение, сказал, прикрывая лицо голичкой от обжигающего ветра:

— Проводили на вечный покой Андрея.

Зачем говоришь слова, князь? Разве то мне не ведомо?… Владыка сознавал, что причина его раздражения в усталости многодневной, телесной немощи и душевной туге, но не мог не грешить тайным гневом на Юрия Дмитриевича: разве убедишь такого, что его притязания на престол поведут Русь к беде, к новым раздорам? Не остановится он ни перед чем. И этому предчувствию должно исполниться.

Владыка строго и неподвижно глядел на князя. Юрий Дмитриевич пометался выцветшим взглядом по сторонам, но всё-таки решился с едва скрытым радостным интересом:

— Литовский князь, слышно, тоже закончил земные подвиги?

— Почил, — коротко отозвался владыка. — Прости, Христа ради, устал я, князь, с дороги, и невмочь мне беседовать с тобой.

Юрий Дмитриевич помигал согласно запухшими веками, давая понять, что сочувствует владыке, но вместе с тем догадывается об истинной причине его нерасположения.

«Ну и догадывайся. Умру я — распояшешься. Никого не пощадишь и ни с чем не посчитаешься, паче с моим произволением». Мысли владыки были ясны и жёстки. Беспокойство последнего времени как-то вдруг исчезло в нём. Если нет страха перед близким исходом ко Господу, то и земные дела Господь управит. «Смиримся с волею Его и будем терпеть. Греха много — и терпения надо много. А главное, во всём полагаться на Господа. Как ты мог забыть об этом, Фотий, и стал вмешиваться в дела мирские промеж князей? Твоё дело молиться обо всех».

Он уговаривал себя и знал, что только уговаривает, что способствовать миру на Руси, согласному, совместному процветанию её — и его христианский долг тоже. Но всё-таки давняя тревога отлегла от сердца. Скоро он оставит тут всех своих детей, умных и неумных, благородных душою и злых, слабых в искушениях, упорных в страстях земных, — но разве от этого перестаёшь любить их, разве вправе отринуть от себя заботу о них? Больных-то, перекорёженных, погибающих в заблуждениях ещё сильнее любишь, ещё жалостливее.

А отпущенные Фотию семь семидесятидневных седмиц таяли. Надо было спешить, не терять напрасно ни дня. «Подобно каплям дождевым, дни мои, оскудевая понемногу, уже исчезают», — не раз мысленно повторял он.

Антоний был всегда неотлучно при митрополите: на церковных службах иподьяконил — подавал владыке кадило, посох или мантию, выносил свечу на Малом и Великом входе, а также приготовлял воду для умывания рук священнослужителей, охранял Святые врата, чтобы никто из недостойных не зашёл внутрь алтаря. И был этот послушник одним из немногих, кто видел владыку не только в сакосе и митре [25], но и просто в подряснике и часы отдыха в лесу или на речке, а то и вовсе при одном нательном крестике, когда подавал ему распаренные веники в русской бане, к которой владыка сильно пристрастился за годы архиерейства. Сопровождал Антоний митрополита во всех поездках, был постоянно его собеседником, но никак не решался высказать свою мечту об иноческом постриге. Фотий сам давно заметил в послушнике стремление стать на путь монашеского служения, чтобы восстановить у себя в душе образ Божий, но было жалко отпускать от себя сметливого, надёжного, не по годам образованного помощника. И вот пришло, однако, время. Фотий предвидел большое будущее Антония на ниве служения Богу и Отечеству и сразу после приезда в Москву велел ему готовить себя постом и молитвами к последованию великого ангельского образа.

Перейти на страницу:

Все книги серии Рюриковичи

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза