Олег улыбнулся бы, но пересохшие губы тянулись хуже каучуковых жгутов для остановки крови, которые неопытные милиционеры часто наматывали на приклады, оставляя поживой злому африканскому солнцу. А еще фюрер смертельно устал, и не то, что движение, даже сторонние мысли казались непосильной растратой сил. Впереди мелькали два болотно-зеленых пятна. Поменьше — спина Родригес в более светлой и легкой куртке. Побольше — грязная и замызганная одежка монаха. Оба живы, оба бегут, значит, не ранены! Хорошо!
Запоздавшие выстрелы ударили в угол роскошного здания сразу же вслед за Солдатенковым. Дорогой камень с характерным шипящим звоном рассыпался осколками и ядовитым дымком. Но судьба всегда собирает долги. Фюреру долго везло, а теперь пришло время расплачиваться. Одна из пуль сложным рикошетом вышла за поворот и перебила Олегу лодыжку искалеченной ноги.
Сначала не было ничего, только ногу словно отключили поворотом рубильника. Олег покатился по горячему асфальту, выронив пистолет. Холодное онемение перекинулось на вторую ногу, сковало позвоночник. Ладони враз покрылись холодным потом, пальцы затряслись, скребя и обламывая ногти.
Потом пришла боль.
Фюрер думал, что познал это чувство во всех проявлениях. В конце концов, стопу ему ампутировали с «экономной» африканской «анестезией, «регионарно», то есть уколом в нерв. Но как теперь выяснилось — о настоящей Боли огнестрельной раны с переломом кости Олег не знал ничего.
В бульварном романе за пять сантимов в серой картонной обложке фюрер продолжил бы отстреливаться. В синематографической истории еще и пошел бы своим ходом, картинно страдая и опираясь на раненую ногу. Но в реальности Олег закончился как боевая единица в несколько секунд, сразу и бесповоротно. У него не осталось сил даже на мысль о том, бросят его спутники или будут спасаться дальше сами.
Впрочем, они уже ответили на этот вопрос.
Худая, но сильная рука подхватила хрипящего фюрера, дернула, почти лишив сознания новым приступом боли. Совсем рядом характерно и металлически забренчало — Родригес проворачивала барабан «Echeverria».
— Идемте, — Гильермо шатался под тяжестью Солдатенкова, но шагал вперед. — Они уже рядом.
Вторая пуля попала в спину фюрера и прошла навылет, чуть-чуть зацепив руку доминиканца. «Марсы» делались в те времена, когда экспансивные боеприпасы еще не придумали, а конструкторы упивались мощью нового чудо-комбинации — бездымного пороха с остроконечными пулями. Стрелять дальше, как можно дальше, не особенно задумываясь об убойной силе! Так что маленький снаряд не убил Солдатенкова на месте, однако фюрер сделал еще один решительный шаг к тому свету.
Каменная крошка хрустела под толстыми подошвами.
Даже если бы Ицхак не видел, куда направились беглецы, ему подсказал бы широкий красный след, начинавшийся от столба, идущий далее по дуге, к двери какого-то непонятного заведения. Ицхак невольно ухмыльнулся — еще одним меньше. След был ровный, прерывистый, но без больших разрывов. Значит, кровь хлестала, как из шланга. При таких ранах не воюют, а без экстренной помощи, как правило, и не живут.
— Ждать здесь, — приказал Риман, не глядя на спутников. — Пока я не закончу с ними, сюда не должен войти ни один человек.
— Господин… — робко заметил один из кригскнехтов. — Осмелюсь…
Он не закончил, надеясь, что наниматель сам все поймет. Что все стало совсем
— Вам было заплачено втрое вашей ставки и вперед, — Риман говорил очень зло, сокрушаясь про себя, что для местных он не такой страшный, как Фрэнк. Приходится пользоваться заемным авторитетом, а это неприятно и унизительно. — И если не отработаете, «Скорпион» вычтет разницу, не сомневайтесь. Ждать здесь, держать вход.
Неважно, кто появился, как будто выскочил прямо из преисподней. Что это за люди с ручными пулеметами и манерой работы штурмовиков времен Великой Войны. Главное — их нет между остатками ганзы и пистолетом Римана.
Родригес было страшно. Очень страшно. Она видела преследователей и главного из них — низкого, почти ее роста, но очень широкого в плечах мужика. Пистолет в его руках походил на карабинчик покойного Максвелла, но больше, гораздо больше, как будто карликовый артиллерийский ствол на лафете. Было в этой фигуре что-то немыслимо зловещее. Целеустремленность акулы, которая не рассуждает и не колеблется, влекомая лишь голодом и простейшими инстинктами.
Шесть пуль в ее револьвере — вот все, что отделяло их от встречи с крепышом и его пушкой. Пистолет Олега улетел куда-то в сторону, искать его не было времени. Сам фюрер вышел из строя и даже сам идти не мог, его целиком тащил на себе монах. Девушка зауважала доминиканца — теперь не только как особу духовного сана, но и как человека. Как ни крути, монах оказался честным и смелым.
Этот не обманет с расчетом.
Но до расчета требуется еще дожить.