— Сейчас совсем другое дело, — сказал он, — теперь, когда он на нее сядет, она спокойней будет. Вообще не надо привязывать стремя… А с тобой, Цурцумия, особый разговор будет… — С этими словами председатель снова покинул веранду и скрылся в дверях правления.
— Когда он на нее сядет, — по-мингрельски, горестно передразнил его Цурцумия, — в том-то и дело, что сесть не дает… Еще председатель называется…
И тут Чунка не выдержал.
— Я ее объезжу! — крикнул он и пробрался вперед.
Теперь его горбоносое лицо выражало только отвагу.
Шальная мысль мелькнула у него в голове. Он не то чтобы был особенно опытным объездчиком, но около десяти лошадей успел объездить. Но дело было не в этом.
В мальчишестве у них в Чегеме была такая игра. Они забирались на чинару, стоявшую посредине выгона, куда в полдень табун приходил отдыхать. Осторожно по ветке добираясь до лошади, стоявшей под ней достаточно удобно, ребята свешивалась с нее и прыгали на скакуна, одновременно стараясь цапнуть гриву обеими руками.
Даже объезженные лошади от неожиданности шалели, а необъезженные просто устраивали родео. Кто дольше всех удерживался на спине лошади, тот и считался героем. Интересно, что, когда кто-нибудь прыгал на одну лошадь, другие не разбегались. Лошади привыкли опасаться человека, приближающегося по земле. А человек, прыгающий на лошадь с дерева, был непонятен остальным лошадям и потому не очень их беспокоил.
Сейчас Чунка решил объездить эту кобылицу именно таким способом. Кроме всего, ему хотелось, чтобы эти анастасовцы раз и навсегда обалдели от его чегемской лихости.
— Дай камчу! — сказал он объездчику и протянул руку. Тот, угрюмо набычившись, сделал вид, что неохотно передает камчу.
— Снимите седло! — приказал Чунка, пошлепывая камчой по брюкам.
Объездчик вопросительно на него посмотрел, но Чунка не удостоил его ответным взглядом. Он уже поймал глазами то место на нижней ветке шелковицы, откуда собирался спрыгнуть. Объездчик подошел к остановленной лошади, отстегнул подпруги, снял седло и поставил его на землю. Кобылица опять замерла, и сейчас, когда она была без седла, особенно бросалось в глаза, как волны дрожи, словно рябь по воде, пробегают по черному крупу.
— Сними веревку и надень уздечку! — приказал Чунка хозяину лошади.
Тот, продолжая держать веревку, двинулся к лошади, приподняв валявшуюся на земле уздечку. Он снова сунул ей в рот удила, пристегнул нащечный ремень и, взявшись за поводья, обернулся:
— Но ведь она убежит?
Вот анастасовцы со своими долинными понятиями об объездке!
— Лошадь — для того и лошадь, чтобы бегать, — вразумительно сказал Чунка и, подойдя к нему, взял у него поводья.
— Сними недоуздок, — кивнул Чунка.
Хозяин лошади снял с нее недоуздок и отбросил его подальше вместе с вильнувшей веревкой. Чунка подвел лошадь к месту под веткой, наиболее удобной для прыжка Еще никто не понимал, что он собирается делать. Кивком он подозван хозяина лошади и, перекинув поводья через голову кобылицы, передал ему.
— Вот так стой, — приказал он ему, — ни на шаг не сдвигайся.
— Зачем? — спросил тот, окончательно сбитый с толку.
— Увидишь, — сказал Чунка и, сунув ладонь в кожаную петлю на конце кнутовища, чтобы камча держалась на запястье, подошел к дереву и стал влезать на него. Тут и анастасовские тугодумы зашумели, поняв, что он собирается делать. Похохатывая, стали вышучивать чегемцев.
— Одного чегемца спросили, — громко крикнул кто-то, — почему вы коз в кухне доите? — А он: — От загона молоко тащить далековато.
— Ха! Ха! Ха!
— Козы — ерунда, — сказал другой, — чегемцы коров на чердак подымают, чтобы солью накормить!
— Ха! Ха! Ха!
— Лошадь, что будет, не знаю, — ехидным голосом выкрикнул какой-то мингрелец, — но для гречанки яичница будет!
— Ха! Ха! Ха!
Чунка не обращал внимания на эти шутки. Он уже сидел на ветке прямо над лошадью. Но вот, обхватив ее руками, он осторожно свесился и теперь висел, слегка покачиваясь и растопырив ноги над крупом лошади.
— Как только схвачу поводья — отбегай! — приказал он хозяину, державшему поводья над шеей лошади и с некоторым испугом следившему за ним.
— Хорошо, — быстро согласился тот, явно готовый отбежать даже еще раньше.
Тут Чунка вспомнил о машине и своих орехах. Он знал, что если удержится, лошадь его умчит, и неизвестно, когда он вернется.
— Если придет шофер, — кивнул он для ясности в сторону машины, — скажи, чтоб Чунку подождал.
В те времена шоферы были редкими и потому важными людьми. Похвастаться личным знакомством с шофером тоже было приятно.
В последний раз примерившись покачивающимся телом к спине лошади, он спрыгнул. Чунка успел схватить поводья, хозяин кинулся в сторону, а кобылица, обезумев, дала свечу, пытаясь опрокинуться на спину и подмять всадника. Но Чунка хорошо знал эту повадку лошадей. Он всем телом налег на шею кобылицы и вдобавок кнутовищем камчи хрястнул ее по голове, чтобы она невольно опустила голову и сама опустилась. Кобылица в самом деле опустилась, но тут же снова взмыла свечой и прыгнула вбок, чтобы стряхнуть его со спины. Чунка изо всех сил вжался ногами в живот лошади.