Facebook,"За последние годы вырос круг бенефициаров «силового предпринимательства». Политэкономически это серьезная угроза: начав использовать репрессии, от этого инструмента, как от тяжелых наркотиков, очень сложно отказаться. Боюсь, позитивная повестка себя исчерпала. Но Россией вряд ли получится управлять по беларускому сценарию: другой уклад и уровень благосостояния граждан. Заставить всех делать что-то из-под палки не получится. Проблема, однако, в другом: очень велик силовой сектор, люди, у которых очень узкий профиль навыков, не транспортабельный за пределы российского контекста. При смене режима эти люди могут оказаться невостребованными, а их стало так много, что это большая кадровая проблема для страны. Ближайшие перспективы весьма печальны: аппарат репрессий имеет тенденцию раскручивать сам себя, его сложно остановить указующим перстом. Грэм Робертсон согласился, что страна погружается в ловушку репрессий. Возможно сочетание этого сценария с попыткой авторитарной модернизации (собянинская реновация, нацпроекты), но она вряд ли принесет значимые результаты. Российское государство умеет мобилизовывать ресурсы на специальные цели, но сейчас эти методы вряд ли помогут развитию экономики, и этот подход принесет весьма ограниченные результаты. Сэм Грин: Мне не кажется, что Кремль пытался предложить россиянам модель будущего. Скорее, [в 2000-х гг.] он не мешал людям мечтать о будущем по-своему. Один из главных уроков, который был усвоен постсоветским человеком, состоял в том, что можно многого хотеть от властей, но на это не надо надеяться: надежнее выживать, опираясь на доступные социальные ресурсы. По мере выхода России из затяжного кризиса 1980-90-х гг. и постепенной социальной модернизации у людей возникали различные видения будущего. А власть в 2000-е гг. пыталась всем угождать, и люди могли реализовывать свои видения будущего. Это работало до момента, когда Кремль начал принимать решения, мешавшие части людей осуществлять их сценарии будущего. Выход на Болотную площадь – история об этом: мы, благополучные жители крупных городов, понимаем себя как граждане современного (европейского) мира, а наличие Путина в Кремле мешает осуществлению нашей модели мира. Путин в 2011 объявил, что он возвращается, и группе людей это не понравилось. Она оказалась недостаточно большой, чтобы менять политику, но достаточной, чтобы заставить власть об этом думать. Теперь задача власти не в том, чтобы предложить людям симпатичную им модель будущего, а в том, чтобы не стать помехой в выстраивании ими этого будущего. Но это очень сложно: экономика буксует, политика все больше поворачивается к насилию, и власть все в большей мере становится такой помехой. Поэтому политика становится для Кремля все более рискованной: ты никогда не знаешь, кого ты завтра можешь своими действиями лишить образа будущего. А человек, лишенный будущего, начинает меньше ценить то, что у него есть сейчас. В книге мы говорим, что Путину нужна поддержка народа и легитимность, Кремль понимает, что в будущем поддержка и легитимность снизятся. С точки зрения управления рисками главное для власти в выстраивании взаимоотношений с народом – это обезопасить себя [от возможного раскола] элит. Если нельзя это сделать добром, путем уговоров, то приходится прибегнуть к силе. Поэтому возможно, власть сможет пожертвовать стратегий [опоры на большинство], описанной в нашей книге. Перспективы для нее выглядят туманно и тупиково, при этом очень сложно думать о тупике, когда ты уже в нем находишься. Это не звучит оптимистично. Но я мог бы добавить к этому одну оптимистическую ноту: чтобы общественная поддержка сохранялась, власть и Путин должны оставаться символом, рупором, при помощи которого сами граждане выстраивают социальные отношения друг с другом. Перестает ли Путин им быть? [Возможно.] За последние годы мы видим постепенный уход эмоций из отношения граждан к власти. Во время крымской эйфории, чтобы отличаться от других, нужно было переступать две границы – когнитивную («я вижу мир иначе, чем вы») и эмоциональную («я чувствую мир иначе, чем вы»). Это очень тяжело. Но если эмоциональная причастность власти понемногу спадает, остается только когнитивная преграда. Может быть, это сделает переход этой границы чуть менее страшным. Значит, мы можем говорить о политических альтернативах и искать другие символы для выстраивания своих социальных отношений. Это повод для оптимизма.",Facebook,https://www.facebook.com/bgrozovski/posts/4043154115732396,2021-06-05 11:09:58 -0400