Однажды к месту сбора — к сапожной мастерской Душко — прибежал запыхавшийся разведчик с главной улицы. Он сообщил Наско, что в кондитерской «Малина», самой большой кондитерской города, сидит и пьет кофе моряк с только что прибывшего итальянского корабля «Милан». В кармане у моряка находится чудесная яркая коробка сигарет, такая коробка, какой никто из нас до сих пор не видел. По команде Наско вся «Шипка» пустилась стремглав к кондитерской. Моряк был там. Он сидел за столом у витрины и курил. Коробка лежала возле пепельницы, но с улицы нельзя было видеть, что она собой представляла. Одно было бесспорно — что она «трудная».
Наско немедленно распределил силы. Тотчас же были расставлены посты по всем улочкам близ кондитерской. Наблюдатели должны были предупредить о возможном приближении охотников из других ватаг, которые с нами конкурировали.
Три шипковца, в том числе и сам Наско, уселись перед кондитерской на тротуаре и начали играть в «даму». Но при этом они обязаны были зорко следить за моряком. Так как у меня было самое «благородное» и совсем еще детское лицо (от чего я очень страдал и завидовал всем остальным) и так как я один-единственный в группе носил сандалии на ногах, на меня была возложена задача войти в кондитерскую, пройти между столами и незаметно посмотреть, сколько в коробке осталось сигарет. Я выбрал удобный момент и с встревоженным лицом нырнул в широко раскрытую дверь.
— Тебе что, мальчик? — окинул меня недружелюбным взглядом облокотившийся на стойку сонный кельнер.
— Я ищу папу, — соврал я и глазом не моргнув. — Он не пришел к обеду, и мать беспокоится…
— Нет его здесь, твоего отца, — сказал кельнер. — Ступай-ка отсюда!
— Можно посмотреть, какое у вас есть пирожное? — спрашиваю я, всматриваясь в витрину.
— Больно много у тебя денег на пирожное! — презрительно сказал кельнер. — Погляди-ка лучше на себя, какой ты красавец…
В это время моряк открыл коробку, чтоб взять новую сигарету. Быстрый взгляд — и больше нет нужды оставаться здесь и нести всякий вздор этому сердитому кельнеру. Я пулей вылетел на улицу, не забыв, однако, показать ему язык.
— Ну? — спросил Наско.
— В ней самое малое пятнадцать сигарет, — шепотом доложил я, усаживаясь на тротуар.
— Эх, будь ты неладно! — выругался Наско. — Теперь придется ходить за ним следом до самого вечера.
Мы и на самом деле как тени двинулись за моряком. И куда только не заходил этот проклятый моряк! Сперва он поплелся вдоль главной улицы, лениво переставляя ноги и рассеянно глядя на витрины. Потом свернул в улочку, где было множество лавчонок армян и греков-менял. В одной такой лавчонке он как будто разменял деньги и долго шушукался со старым остроносым, похожим на крысу менялой.
Часа в четыре он побрел к морскому парку, который горожане обычно называли бульваром. Тут он сел на скамейку и задремал от жары. Выставив наблюдателя, мы укрылись за ближайшими кустами и улеглись на выгоревшей траве.
Нас разбудил пронзительный свист. Это был сигнал часового… Выглянув из-за кустов, мы увидели, что к нашему моряку пришел другой, видимо с того же «Милана». Они долго о чем-то говорили на своем звучном непонятном языке и, черт их возьми, как будто забыли про сигареты. Видя такое положение, мы решили напомнить им и послали к ним самого рослого из нас, полного веснушчатого паренька по прозвищу Муссолини (он очень напоминал собой карикатуру на итальянского диктатора, которая в ту пору часто печаталась в газетах). Муссолини не торопясь приблизился к морякам и сказал:
— Алло, Джон! Дай папиросу! Папиросу дай!.. Ац коман…
Моряки прервали разговор и с удивлением уставились на парня.
Видя, что его язык им не понять, Муссолини начал объяснять жестами. На этот раз ему повезло — моряки засмеялись. «Наш» достал из кармана коробку с сигаретами и подбросил одну сигарету в воздух — Муссолини поймал ее. Матросы закурили. Теперь в коробке осталось девять сигарет (три моряк выкурил еще по пути сюда). Это был успех, большой успех. Но радоваться было рано. Вскоре моряк встал и пошел вниз по раскаленной улице, которая вела к пристани. Двое из нас пошли следом за ним. Остальные должны были добираться к пристани окольными путями, чтоб не было так заметно. Сборным пунктом мы избрали жалкий скверик между двумя портовыми барами. Если моряки затеют в баре попойку, как обычно бывало, «карта» нам обеспечена. Мы по опыту знали: когда человек пьет, он много курит. Опасность для себя мы видели только в одном: моряки могут через главные ворота уйти на корабль. Через эти ворота нас, мальчишек, не пропускали. В воротах день и ночь стояли церберы в синих мундирах, а они питали к нашему брату звериную ненависть. Стоит морякам уйти к причалу через главные ворота — только мы их и видели, если не решимся на какой-нибудь рискованный шаг.
Наших двух дозорных мы застали сидящими с довольным видом на ограде скверика.
— Где они? — спросил Наско.
— В баре! — кивнули головами разведчики.
— Пьют?
— Заказали по одной анисовке.
— Что для них рюмка анисовки! — озабоченно сказал Наско. — А как насчет сигарет?
— Курят. Вон они там оба.