— Но это не мое тело, а тело Христа!
— Ну и что, все равно это ты! И отвратительно — упиваться мертвым телом и думать, что поедаешь его во время причастия.
— Ты причащаешься тому, что это означает.
— А означает оно лишь человеческое тело, поднятое на крест, искалеченное, убитое, а затем почитаемое как святыня — что еще оно может означать?
Они погрузились в молчание. Он был рассержен и холоден.
— А еще я думаю, что этот агнец в церкви, — сказала она, — это самое большое издевательство над прихожанами.
И она так и прыснула от смеха.
— Так могут рассуждать только невежды, — сказал он. — Но тебе-то известно, что это символ Христа, его невинности и жертвенности.
— Что бы он ни означал, все-таки это просто ягненок, — сказала она. — А я слишком люблю ягнят, чтобы видеть в них еще какой-то символ! Что же до этого игрушечного флажка — нет…
И опять она прыснула от смеха.
— Просто ты потрясающе невежественна, — гневно напустился на нее он. — Смеяться лучше над тем, что знаешь, а не над тем, чего не знаешь!
— Чего это я не знаю, а?
— Смысла некоторых вещей.
— А какой тут смысл?
Ответом он пренебрег. Тем более что ответить было нелегко.
— Нет, какой, какой тут смысл? — упорствовала она.
— Смысл — в торжестве Воскресения!
Она изумленно замолчала — ей стало страшно. Что вправду все это означает? Перед ней простерлось нечто темное, могучее. Но может быть, в то же время и чудесное? Нет — она отвергала это.
— Чем бы оно ни притворялось, это просто глупая и нелепая игрушка — ягненок с флажком в копыте, а если он хочет означить что-то другое, ему придется и выглядеть иначе.
Она вызывала в нем бешеное раздражение. К тому же он немного стеснялся своего пристрастия к церковным символам — этого увлечения, которое скрывал. Он стыдился восторга, который пробуждала в нем церковная символика. Сейчас он почти ненавидел агнца и мистические изображения евхаристии, ненавидел ненавистью яростной, бледной. Огонь его был потушен, она плеснула в огонь холодной воды, и ему все сразу опротивело: рот наполнился бледным пеплом. Он вышел, холодея от мертвящего гнева, оставив ее одну. Он ее ненавидел. Он шел сквозь белый падающий снег под свинцовым небом.
А она опять заплакала от горестного возвращения прежнего мрака. Но на сердце было легко — гораздо легче.
Когда он вернулся, она всей душой хотела примирения с ним. Он был мрачен и хмур, но спокоен. Что-то в нем надломилось, и в глубине души он был рад пожертвовать символами во имя любви к жене. Ему так нравилось чувствовать ее голову на своих коленях, и хоть он и не просил ее об этом и не желал этого, но как же хорошо ему стало, когда она обвила его руками и сама приникла к нему в любовном объятии, в то время как он оставался неподвижным. И кровь быстрее побежала по его жилам.
А ей нравилась его сосредоточенность, рассеянный, отрешенный взгляд, обращенный на нее, но такой далекий, нездешний, недоступный ей. Она хотела, чтобы взгляд его вернулся к ней, чтобы муж узнал ее, различил. Взгляд его по-прежнему был сосредоточен, оставался далеким, гордым — наивный, нечеловеческий взгляд хищной птицы. И она любила его и ласкала, пробуждая в нем хищную птицу, пока он не стал чутким и неумолимым, но без нежности. И он приблизился к ней, яростный и жесткий, как хищная птица, сокрушая ее и овладевая ею. В нем больше не было тайны, его целью и стремлением стала она, и она сделалась его добычей.
И она была захвачена, он же удовлетворен и наконец-то доволен.
А потом она без промедления сама пошла в атаку. Ведь и она была хищной птицей. И если она и строила из себя безобидного птенчика, жалобно просящего у него защиты, это было лишь частью игры. Когда он удовлетворенно-гордым высокомерным движением отодвинулся от нее и поник, полупрезрительно уронив голову, не замечая ее и словно не подозревая о ее существовании после того как насытился ею и насладился, душа ее возмутилась, перья обрели твердость стали, и она нанесла удар. Покуда он сидел на своей вершине, кидая вокруг зоркие взгляды, одинокий, гордый, яркий и яростный, она кинулась на него и с ожесточением сбросила его с пьедестала, она разрушила его мужское самолюбие, сорвала с него тогу невозмутимой гордости так что мало-помалу он разозлился, в светло-карих глазах зажглась ярость, глаза эти наконец увидели ее, метнулись в ее сторону языками сердитого пламени и признали в ней врага.
Очень хорошо, значит, она враг, очень хорошо. Он опасливо вился вокруг, она наблюдала за ним. И на каждый его удар отвечала ударом.
Он рассердился, когда она небрежно убрала его инструменты, отчего на них появилась ржавчина.
— Значит, не надо их оставлять так, чтобы они мне мешали, — сказала она.
— Я буду их оставлять там, где сочту нужным! — завопил он.
— А я буду их кидать, куда сочту нужным!
Они обменивались злобными взглядами, он — едва удерживая в себе ярость, она — в неистовом торжестве победы. Они поквитались, и битва была закончена.