За несколько дней до Нового года Василий Иванович привез елку. Большая и пушистая, она лежала на снегу перед школьными окнами. Ветлугин часто смотрел на нее. В памяти возникало полузабытое: угли в печи, аккуратненькая елочка, стол под белоснежной скатертью, дымящийся пирог с мясной начинкой, аппетитно оттопыренные ножки хорошо прожаренного гуся, фрукты в хрустальной вазе, конфеты и в самом центре стола бутылка шампанского в блестящем ведерке, наполненном мелко наколотым льдом. Принаряженная мать, бабушка в батистовой кофточке и черной юбке, дядя в накрахмаленной сорочке, его красивая жена — все нетерпеливо поглядывали то на часы, то на черный репродуктор, все ждали выступления Калинина. Как давно и вроде бы совсем недавно было это. И как многое изменилось с тех пор. Бабушка умерла, дядя погиб на фронте, его красивая жена обзавелась новым мужем, мать стала старенькой-старенькой. Как она встретит Новый год? Где? С кем? Может быть, пойдет к соседям, а может быть, рано ляжет спать. Ветлугин не сомневался: мысленно она будет с ним.
Как только ребят распустили на каникулы, елку внесли в класс, из которого были убраны парты. Василий Иванович насадил на основание ствола крестовину, вместе с Ветлугиным поставил елку. Она уперлась макушкой в потолок.
— Великовата, — огорчился директор. — Придется подпилить чуток.
— Пусть так будет, — сказала Анна Григорьевна.
— Не положено. Звезду надо нацепить — без нее неинтересно.
Василий Иванович принес ножовку, ловко отпилил чурбачок. Елка дышала холодом, ветки прижимались к стволу, как капустные листья к кочерыжке. Через несколько минут на них появились крохотные капельки. Ветви распрямились, ощетинились иголками. Запахло хвоей.
Украшать елку поручили Ветлугину. Взобравшись на табурет, он стал прицеплять к веткам оклеенные разноцветной бумагой спичечные коробки, конфеты в красивых обертках.
— Повесьте-ка! — Лариса Сергеевна протянула ему грецкие орехи, обернутые серебряной бумагой. Ее голос звучал ласково и взгляд был приветливый.
Ветлугин повесил орехи.
— Что еще вешать?
Она отступила на шаг, окинула елку придирчивым взглядом.
— Сверху гирлянду спустим.
— Давайте!
— Это в самый последний момент делается.
Ветлугин спрыгнул с табуретки…
Галинин тоже готовился к встрече Нового года, хотя самым желанным праздником было теперь рождество. До войны в его семье встреча Нового года проходила не так, как у Ветлугина. Мать Галинина, строгая и властная, считала этот праздник не ахти каким, поэтому елку сыну не устраивала, игрушек не дарила. Да и в другие праздники она охотней покупала ему новые штаны или рубаху, а не игрушки, о которых он мечтал. В ее отношении к сыну было больше сдержанности, чем сердечности. Но это вовсе не означает, что мать Галинина не любила сына. Просто она была сиротой, рано овдовела, привыкла всего добиваться сама, очень хотела, чтобы сын походил на нее. А он рос другим.
Нет, новогодние праздники в детстве и отрочестве не оставили в душе Галинина ни одного радостного следа. Потом началась война. Два Новых года он встретил на фронте. Запомнились стылые блиндажи, пущенные по кругу помятые фляжки с водкой, суровые лица однополчан, гадавших, что их ждет — ранение, смерть, или, быть может, посчастливится, и они доживут до того дня, который с каждым броском, с каждой атакой все ближе и ближе.
Церковный староста и псаломщик пригласили его отметить Новый год вместе, но он сослался на недомогание — слишком неинтересными, примитивными казались ему эти люди.
Изрисованные морозными узорами стекла слабо пропускали дневной свет. По комнате плавал кухонный чад: Лиза готовила новогодние угощения — жарила, парила, варила. Галинин сидел в глубоком кресле с протершимися подлокотниками, лениво думал: «Надо бы помочь». Вставать не хотелось — в кресле было тепло, уютно. Он обрадовался, когда пришла Рассоха. Голоса женщин напоминали что-то светлое, а что — Галинин никак не мог вспомнить. Рассоха выкладывала сельские новости. Лиза то удивленно ахала, то приглушенно смеялась, и Галинин с болью думал, что его жена, наверное, рехнулась бы от одиночества, если бы не Рассоха. Рассказывала она с подробностями, с многозначительными паузами; чувствовалось — ей приятно перемывать косточки односельчанам, просвещать попадью.
Когда все сельские новости были выложены и надлежащим образом прокомментированы, Рассоха запоздало поинтересовалась:
— А батюшка где?
— Отдыхает.
Галинин услышал легкие шаги, прикинулся спящим. Дверь чуть скрипнула.
— Заснул, — тихо сказала Лиза. — Устает он сильно.
— Знамо дело, — понизив голос, поддакнула Рассоха.
— Худеет, — в Лизином голосе было беспокойство.
— От такой жизни похудеешь, — тотчас подхватила Рассоха. — От моего Коляни кожа да кости остались. Отработает восемь часов, поест на скорую руку, обмахнется щеткой и — на гулянье. Завел себе кралю, а кого — не признается.
— Молодость. — Лиза произнесла это слово таким тоном, словно сама была старухой.
Рассоха рассмеялась.
— Ты, матушка, от моего Коляни годами не намного отпрыгнула. Ему шашнадцать, а тебе небось и двадцати нет.