Уважаемый имярек!
Вы бы очень помогли мне в проводимых мною научных исследованиях, если бы сообщили, не имеются ли в вашем заведении пациенты, в чьём бреду неуклонно повторяется тот мотив, что прошлое не одно и то же, а постоянно изменяется, и одни и те же исторические события оказываются каждый день разными. Если таких пациентов нет сейчас, но они были раньше, то вы бы оказали бы мне огромную помощь, если позволили познакомиться с материалах о них, либо с записями, сделанными самими пациентами.
С уважением …»
Молодой газетчик удивлённо поднял брови:
— Простите…Но вы кажется пишите в психиатрическую клинику?
— Конечно! А где, вы думаете, могут быть такие как я? Не всё же, смогут, подобно мне, так сохранять спокойствие…
Заранее продуманный план интервью пошёл насмарку. Но оставались универсальные вопросы, годные для всех случаев жизни, даже для такого вопиющего. Например медицинский вопрос «И давно это с вами?»
— Скажите, — спросил репортёр, — как рано вы почувствовали в себе эти способности?
— Трудно сказать с уверенностью. В детстве я не интересовался историей, предмет в школе этот не любил. У меня по истории всегда была тройка, да ещё такая, что «три пишем, два в уме». Но я ведь не был дебилом! А на уроках истории я всё время говорил не те даты, какие то события оказывались мне совершенно неизвестными, а какие-то вроде бы я сам придумывал. Но ничего подозрительного никто не предполагал, и учителя и я сам объясняли всё моей нерадивостью. Так было, пока я не стал замечать — это было уже к концу школы — что на одних и тех же страницах в одном и том же учебнике в разные дни написано разное. Но к счастью, Всевышний надоумил меня не поднимать панику и никому не говорить всей правды целиком. Я слишком боялся оказаться в сумасшедшем доме. Поэтому я стал спокойно обобщать и анализировать факты, читать книги о свойствах пространства и времени, обдумывать гипотезы, обсуждать их с проницательными людьми — и в итоге не только не очутился за гранью рассудка, но стал тем, кем стал. У меня теперь даже что-то вроде славы. И скажу без ложной скромности — славы заслуженной. Ведь у меня, по крайней мере, есть почти безошибочное чутьё к крови.
Услышав эти слова, молодой человек подвинул свой диктофон ближе к пророку.
— Вот это как раз очень интересно. То, что вы мне рассказали, конечно здорово, но хотелось бы вернуться к основной теме нашей беседы. Как именно ваш дар помогает вам оценивать текущие события?
— Чтобы это объяснить, придётся опять начать издалека. В истории, вообще говоря, всё взаимосвязано очень сложно, и точно сказать, что следует из чего невозможно. Но кое-что предопределяется довольно однозначно и чётко. Одна из таких однозначных вещей — кровь. Кровь — не раствор железа в белке. Кровь — вещь магическая, недаром ею заливали алтари древних богов. Кровь, надо знать, совсем особый сок.
— Что? — испуганно переспросил репортёр.
— Это сказал Гёте. Неважно. Кровь человека обладает таинственными мистическими свойствами, а значит кровопролитие — тоже. Одно из таких свойств — кровь рождает кровь. Не может быть мирная жизнь без убийств после тысячелетия казней и войн. И наоборот — побоища не возникают на пустом месте, после веков мирного благоденствия. И любое задуманное людьми убийство порождает ряд убийств, предшествовавших ему по времени в качестве причин. Стоит какому-нибудь политику только начать задумывать кровавое действие — переворот, разгон парламента или войну, как немедленно в истории начинают сгущаться тучи. Подобно гнойникам на больном теле в летописях и учебниках открываются сообщения о резнях, о массовых расправах и конфликтах. В преддверие наиболее сильных боёв в Чечне Пётр I не только лично отрубал восставшим стрельцам головы, но и лично привязывал некоторым из них им камень на шею и сталкивал в прорубь. Это сообщение, правда, продержалось в учебнике всего пару дней, а потом исчезло. А во время последнего конфликта президента с парламентом на несколько часов к пятерым повешенным декабристам прибавилось ещё сорок расстрелянных. Вот по таким кровоточащим язвам на теле времени я и могу знать, что надо ждать танков на улицах.
Здесь в беседе возникла довольно продолжительная пауза, в течении которой оба собеседника напряжённо думали. Однако вопросы репортёру не придумывались, и поэтому Н. продолжил.