Юношу теперь постоянно трясло. Просыпаясь, чтобы провести очередной день в тисках мастера Марко, он жалел, что не умер тогда, в заливе, не последовал за Льеком навстречу новой жизни бесконечных перерождений. Когда Льешо вспоминал о духе учителя, черная жемчужина в его рту пульсировала, словно больной зуб. Льек и его подарок были настоящими, хотя утешения от этого не много. Юноша мог бы высвободиться, используя жемчужину, но Марко, безусловно, сразу же отберет ее, как увидит. Если он доложит о воровстве, господин Чин-ши велит отрубить Льешо руки. Или надзиратель использует жемчужину как доказательство колдовства, и юноша будет гореть на костре вместо Кван-ти.
Казалось, вместе с жемчужиной Льек дал ему еще одно мучение. Льешо думал, как долго ему предстоит терпеть. Он не мог вообразить худшего положения, в котором жемчужина должна была послужить спасением. Надзиратель убивал его постепенно, медленными шажками. Окруженный ядами Марко и орудиями его отвратительного ремесла, юноша не мог дотянуться до них, чтобы покончить с мучениями.
Марко, да и в какой-то степени Льек позаботились о том, чтобы Льешо был привязан к своей жалкой жизни надеждой невероятного поиска перемены. Он не один в этом мире. Он найдет братьев, если Марко не отправит его на тот свет слишком рано. Юноша плакал, пока слезы полностью не опустошили душу, а когда он засыпал, приходили чудовища и тянули его вниз, в темноту.
Утро началось, как и все остальные дни, с момента его вступления на службу Марко. Надзиратель прогремел цепью, отсоединяя ее от ошейника.
— Иди, — произнес он единственное до полудня слово, и Льешо глубоко поклонился, как его учили.
Когда мастер покинул комнату, юноша надел рубаху и штаны и сходил за завтраком — несколькими сухими булочками с зеленым чаем — и поставил его на рабочий стол Марко.
Когда-то молитвенные фигуры под ярким солнцем были ему утешением, делая душу лишенной забот, а тело свободным среди людей, которых он считал друзьями. Теперь он ослаб и сноровка стала сдавать. Льешо спотыкался на простой «текущей воде», за недели на службе у надзирателя его фигуры отличались все большей неуклюжестью, словно тяжелое бремя на сердце сбивало его с каждого движения. От огорчения чуть ли не текли слезы, но никто уже не смеялся над ним. Радий помогал в очередной раз упавшему юноше подняться, отряхивал его спину от опилок подбодряющими хлопками, но ничего не говорил, отводя взгляд от железного ошейника на горле Льешо. Бикси, ранее злившийся из-за потери своего места, смотрел на него растерянно, чуть ли не виновато.
Юноша отвернулся; лучше уж постоянно быть прикованным к мастерской надзирателя, чем выставлять собственное унижение напоказ. Но ведь Льек рассчитывал, что он найдет братьев и освободит страну от завоевателей, поэтому Льешо пытался изо всех сил вернуть чувство равновесия, с облегчением дожидаясь, когда мастер Ден опустит руки в знак завершения последней фигуры.
— Льешо, — позвал Ден, когда тот уже направился к дому надзирателя. Юноша остановился, но не стал оборачиваться, и вскоре с глубоким вздохом мастер отпустил его. — Иди, мальчик, не буду тебя задерживать.
Он вдохнул полный запаха опилок и пота воздух, напряжение становилось с каждым днем все острей, приближался сезон дождей. Юноша страстно жаждал бури, которая сокрушила бы все на свете. По крайней мере для него любая перемена была бы к лучшему.
Последний раз взглянув на нежное утреннее небо в дымке, он нырнул в каменный дом. Марко ожидал в мастерской, дробя какой-то ядовитый ингредиент, испускающий тошнотворный запах гнили.
— Мне нужно уйти, — сказал он, не останавливая медленное терпеливое перемалывание. — Я вернусь до окончания тренировки с оружием — хочу поговорить с тобой.
Дрожь прошла по телу юноши: опять вопросы, на которые он не знал ответа, опять угрозы. Марко, как обычно, изобьет его, не выудив ни слова.
Мастер искоса посмотрел на него:
— Думаешь, и на этот раз ничего не скажешь? Поглядим же.
Специальной кисточкой он смел желтый порошок в неглубокую чашку, стоящую на треножнике над жаровней с тлеющими углями. Затем осторожно помешал смесь серебряной палочкой и накрыл крышкой.
— Полей мне, — приказал мастер, и Льешо взял кувшин и тонкой струей обдал ему руки.
Вода стекала в чашу, обесцветившуюся от ржавчины. Несколько крупинок препарата опустились на дно. Когда Марко аккуратно вытирал руки о белую ткань, юноша заметил следы на его коже, оставленные порошком, но надзиратель не обратил на эти пятна внимания.
— Отнеси в мертвый сад, — сказал он, бросив юноше тряпку.