Я выложил все начистоту. Они с недоумением слушали меня, потом старый Цинь велел показать эти глиняные игрушки, судя по всему, он не слишком-то поверил мне. Они накинули на плечи резиновые плащи, старик взял ручной фонарик, и мы под дождем пошли к скале. Когда я откинул мешок и старый Цинь посветил фонариком, то он удивленно вскинул голову, будто спрашивая, к чему мне эти глиняные черепки? Но вслух сказал другое:
— Забирай поскорей в дом свои игрушки!
И, скинув с себя плащ, бросил его мне. Взволнованный, я пытался объясниться:
— Я ведь не думал убегать.
— Да мы и не сомневались, просто боялись, что ты покончишь с собой.
С этими словами он ушел, укрывшись с товарищем одним плащом.
А я, забыв про плащ, не замечая дождя, холодными струями стекавшего с головы, говорил себе: нет, пока на свете существует столько всего, достойного любви, я не хочу умирать!
8. Миновало более семисот дней моей ссылки.
Меня отпустили, объявив о моих «тяжких исторических прегрешениях, решаемых в рамках противоречий внутри народа», и одновременно указав о «снятии с меня ярлыков, возвращении в мастерскую для наблюдения за моими усилиями в дальнейшем». Не удивляйтесь противоречивости и корявости формулировок, ничего не поделаешь, такой уж был там уровень.
Решение было великодушным и досталось мне нелегко. За два года жизни в Циншишане я исходил вдоль и поперек почти весь горный район, познакомившись не только с мастерами глиняных игрушек и вырезки из бумаги, но и с резчиками по камню. Последние из поколения в поколение высекали из камня статуи будд в стиле древней династии Северная Вэй[23].
«Культурная революция» вынудила их бросить любимое ремесло и перейти на работу в каменоломню. Многие резчики были неграмотны, но обладали развитым художественным вкусом. Это были благородные люди, готовые раскрыть душу перед каждым, кто понимал и любил их искусство. Они повели меня в горы, где в пещере хранили свои произведения. Скульптуры, которые я увидел, по уровню мастерства не уступали творениям Микеланджело и Родена. Резчики хотели подарить их мне, но нести их на себе я не мог, да и не получил бы разрешения на их вывоз. Пришлось, к сожалению, опять закопать их.
Знакомство с мастерами народного творчества открыло мне глаза на многое, решительно изменив привычное понимание искусства. Моя голова была полна новых идей, я жаждал воплотить их в жизнь и всей душой рвался из Циншишаня обратно в керамическую мастерскую. Я был уверен, что сумею сделать новые оригинальные декорированные блюда. Ради этого я лез из кожи вон, только бы «проявить себя»! Днем я работал в горах — на каменоломне, вечером — на вальковой дробилке; вращал жернова шаровой мельницы, измельчая в порошок керамическую массу. К концу дня я чертовски выматывался, спину ломило, меня обзывали дураком, но сдержать мой энтузиазм никто не мог.
Наконец наступил день отъезда. Старый Цинь выдал мне разрешение на возвращение в мастерскую. Этот листок бумаги был совсем не похож на тот, что я получил в институте. В отличие от того, черного, он был светлым, на душе у меня тоже посветлело, мое сердце открылось людям.
Старый Цинь взялся проводить меня. Мне было жаль расставаться со стариком. После того дня, когда я накупил глиняных человечков, он закрывал глаза на мои частые отлучки. Он видел, что я воспрянул духом, и не докучал мне вопросами.
Он проводил меня до самого перевала, пройдя со мной более двадцати ли. Всю дорогу он хранил молчание, лишь изредка отрывисто покашливая, словно у него что-то застряло в горле. Неужели он с таким трудом подыскивал слова, чтобы высказать свои чувства? Наконец на вершине горы он остановился и передал мне узелок с моими вещами.
— Паренек, остановимся здесь. И договоримся: ты идешь своей дорогой, я — своей и никто из нас не оглядывается.
При этих словах мне захотелось подойти и обнять его. Но его каменная невозмутимость обдала меня холодом. Я кивнул головой в знак согласия.
Повернувшись, я стал спускаться с горы, еле сдерживаясь, чтобы не оглянуться. Но, дойдя до поворота, прежде чем потерять его из виду, я не стерпел и обернулся. Старик все еще стоял на прежнем месте, как горный козел, застыв на вершине горы.
— Старик… Цинь… старик… Цинь… — взволнованный, громко закричал я. Но вершина была далеко, и мой голос был ему не слышен. Тогда я замахал руками. Он заметил, повернулся и ушел. Слезы градом хлынули из моих глаз, вызвав минутное облегчение.
И вот я снова с поклажей в руках стою у дверей мастерской и заглядываю внутрь. Но это не похоже на мой первый приезд. Мне трудно было разобраться в своих чувствах, горечь и радость боролись во мне. Подходя к дому, я думал о той женщине, которая наверняка здесь не живет. Так оно и оказалось! Дверь была крест-накрест заколочена досками точно так же, как когда-то перечеркнули мое имя в дацзыбао.