И вот, когда Тосиюки читал то место, где было сказано: «Мудрейшее сердце государя не ведает лжи, чему порукою — светлый взор небес», — голова у него вдруг закружилась, кровь хлынула из носу, и он вышел, не кончив читать. С этого дня в нижней части горла стал у него вырастать нехороший нарыв, семь дней он плевал кровью и, наконец, умер. Не было ни одного человека, который бы, услышав об этом, не трепетал от страха, думая: «Хоть и говорят, что время наше достигло низости падения, а поведение людей пало в грязь и пламя, но когда отличны обычаи государя и подданных, высокородных и подлых, видимо, приходит кара будд и богов».
— Если тайный заговор Сукэтомо и Тосимото каким-нибудь образом происходит от высочайшей воли, хоть и велел государь доставить сюда своё послание, оно не могло бы сотворить такую кару. А высочайшего властителя надо переселить в дальние провинции, — решили поначалу воины. Однако, кроме того, что истинной казалась им цель, о которой доложил императорский посланник, его милость Нобуфуса, также и то, что читавший государево послание Тосиюки неожиданно умер, истекая кровью, всем свернуло языки и закрыло рты. Да и Вступивший на Путь владетель Сагами проникся, как будто, робостью перед волей Неба и вернул назад то послание, на словах велев передать императору такой ответ:
— Дела августейшего управления миром поручены двору, и нельзя сказать, чтобы воины вмешивались в них.
Когда его милость Нобуфуса, с этим возвратившись в столицу, почтительно доложил эти резоны, государево сердце впервые возрадовалось, а лица всех приближённых его приняли надлежащий цвет.
Немного погодя, с придворного Тосимото сняли подозрение в его виновности и он был прощён, а заслуживающая смерти вина его милости Сукэтомо была снижена на одну ступень, и он принуждён был отплыть в провинцию Садо.
СВИТОК ВТОРОЙ
1
О ПОЕЗДКЕ ГОСУДАРЯ К ЮЖНОЙ СТОЛИЦЕ И СЕВЕРНОМУ ПИКУ
В четвёртый день второй луны второго года эры правления под девизом Гэнтоку[127] государь, призвав к себе главу Ведомства дознаний, ответственного за августейшие выезды, советника двора, его милости Мадэнокодзи Фудзифуса[128], молвил ему:
— В следующую луну, в восьмой день, должен состояться наш выезд в Великий храм Востока и в храм Счастья[129]. Надлежит сейчас же отдать распоряжения отряду сопровождающих.
И тогда Фудзифуса, справившись со старинными обычаями и продумав церемонии, определил, каковы будут облачения сопровождающих и порядок шествия по дорогам.
Сасаки, владетель провинции Биттю, как офицер дворцовой охраны пересёк мост; воины от сорока восьми сигнальных костров надели доспехи и шлемы и усилили охрану перекрёстков. Три министра и девять вельмож[130] следовали свитой, сотни правительственных и тысячи местных чиновников выстроились в ряд, и была эта церемония несказанно торжественной.
Тот храм, что нарекли Великим храмом Востока, был построен по августейшему обету императора Сёму[131] для первого в Джамбудвипе[132] будды Вайрочаны[133], а тот, что нарекли храмом Счастья, — по обету князя Танкай[134]. Был он великим храмом служителей для почитания рода Фудзивара, поэтому многие поколения мудрых правителей задавались целью именно здесь скрепить связью причин всех своих потомков; однако же нелёгкое это дело, выезд Единственного!
Поэтому-то и не было многие годы церемонии высочайшего выезда для обозрения храмов. И оттого, что вращал государь колёса фениксовой своей колесницы, преемствуя то, что прекратилось ещё до августейшего его правления, поднимая то, что брошено было, монахи-воины в ликовании сложили ладони и соединились с лучезарностью добродетелей животворящего Будды. Вот что удивительно: не возглашал ли шум бури с горы Весеннего солнца вечное от сего дня благоденствие? А северная Волна глициний, нанизав на себя тысячу лет, обрела глубокую тень в ту весеннюю пору, когда распускаются цветы[135].
В ту же луну, в двадцать седьмой день, государь совершил выезд на гору Хиэй[136], и там совершены были приношения и служба в павильоне Великих размышлений. Тот павильон был построен по августейшему обету императора Фукакуса[137] для статуи Махавайрочаны — будды Всеобщего осияния Великого Солнца. Однако с тех пор, как тот павильон был воздвигнут, в нём не провели ещё ни одной службы с приношениями, но звёзды и иней, сменяя друг друга, годы собой громоздили, и вот:
Черепичная крыша разбита,
и вечным своим фимиамом
курится туман сквозь неё.
Рухнули створки дверей,
и над ними луна
как бессменный светильник висит.
Оттого и стенали все монастыри долгие-долгие годы, как вдруг велено было произвести большие строительные работы, и скоро всё подготовили к приношениям и службе. Тогда расправились брови у служителей всего монастыря, и склонили они головы в девяти его храмах.