Читаем Повесть о любви, подвигах и преступлениях старшины Нефедова полностью

— Э-э! — посочувствовал Иван Захарович. — То-то и оно, что не местный. Когда с душком, в том самый смак и есть. — Пожал руку старшине, но руки не отпускал. — Еще что я хотел спросить… Вот насчет мировой революции… С ремонтом, знаете ли, покраски, побелки… замотался, одним словом, давно у начальства не был… Так что, есть такая установочка, что скоро будет? Или это вы, так сказать, из обстановки?..

Все, кто рядом оказался — учителя, путейцы и даже школьники, — враз затихли. Иван Захарович человек добрый, никакой подковырки в его вопросе не было. Но вопрос-то был, как ни пляши. Что старшина слегка смутился, это заметили все. И запереживали за старшину.

— Ну… Установка не установка, а только… — тут старшина взглядом всех обвел, поддержку почувствовал, улыбнулся хитро. — Мы все тут небуржуйского происхождения, нам рабочий народ где хотишь понять дано. Сколько ж можно капиталистическое оглоедство терпеть! И я так понимаю, нынче ихнему терпению конец подходит, и все международные факты за то говорят. И войнищу такую мы зря, что ли, отвоевали, чтоб народы по новой в болоте сидели? А что официальной установки пока нет, так это чтоб поживей шуршали и до всего своим умом доходили, а не с нашей подсказки. Может, конечно, они и не шибко скоро очухаются от темноты, насчет сроков я, может быть, и того… Только какие наши годы. Все одно — доживем, увидим!

Так ловко старшина вывернулся с-под директора школы, что все, кто близко стоял, захлопали ему, а кто пролялякал в стороне, толкались и спрашивали: «Че там? Че там?»

Только голубицу напособирали, как брусника подоспела. Ее, этой брусники, прорва в тайге, а нужда в ней еще больше, чем прорва. В каждой семье, где есть кому собирать, по две кадушки на зиму — и кисель, и лекарство, и лучшая закусь, наконец. Две кадушки — восемь ведер. Уже после третьего ведра вся рожа от комариного зверства опухшая. К концу брусничного сезона добытчики — как прутьями битчики: красномордые, поцарапанные. Рассказ как-то читал: бредет пацан, такой же, как мы, по тайге и собирает бруснику и будто при этом о чем-то этаком думает себе и думает… А вот хренушки! Об одном только и думаешь, чтоб эту бруснику наперед медведь начисто не вытоптал, еще изобретение придумываешь: пристроить бы к тайге большущую трубу с мотором, чтоб она все комарье из тайги всасывала в себя, а из заду брикетами выплевывала — в хозяйстве наверняка куда-нибудь сгодились бы.

Брусника — это август. Тут уже и за кедровыми шишками пора присматривать. Поначалу, по незрелости шишки все в смоле — не подступишься, в специальных котелках варишь-варишь, пока смола вся не выварится. Тогда шишка мягкая становится, орешки желтые, как новорожденные птенчики, в скорлупе ореховое молочко только-только загустело — вкуснятина!

В общем, за всеми этими таежными делами как-то упустили мы из виду дела гарнизонные. Узнали вдруг, что старлей Бесфамильный приехал и живет в гарнизоне, что на днях японский шпион Свирский тоже на «мотане» примотал, да не один, с какими-то офицерами, и все они пачкой до ближайшей тунели таскались, а наш старшина будто все сзади да сзади, как ненужный…

Весь поселок знал, что по осени старшина собирался обжениться на председательше сельсовета, и тут, как скала на путь, сплетня обрушилась, что всю их воинскую часть переводят и старшина вместе с частью уезжает навсегда, а председательше — наше вам с кисточкой! Кто-то видел, как они, старшина и председательша, сидели на маленькой скалке над Байкалом на двадцать первом километре, и председательша будто плакала, а старшина голову руками обхватил, руки в колени упер — и так долго-долго… И Кольку, председательшинова недотепыша, видели с распухшим носом… Короче, дела закрутились — всем в интерес. Еще бы! Тут ведь у старшины только два хода: либо, как говорится, прощай, любовь, либо прощай, погоны. Взрослые, конечно, всю эту историю близко к сердцу не принимали, у каждого своих историй полно. Для нас же судьба старшины была больше, чем простой интерес. Мы за него болели, потому что догадывались, каким он пойдет ходом. И этот ход нас не шибко радовал. Представить старшину Нефедова без погон, представить его простым мужиком, утром спешащим на работу, вечером плетущимся назад, чтоб он в огороде, как все, копошился и навоз таскал на волокушах, по субботам чтоб на завалинке сидел и орешки щелкал — это все равно как если бы он вообще перестал быть. А с другой стороны, если уедет и председательшу бросит — это тоже так обычно: поматросил и бросил. Сколько про такое слышали-переслышали!

Перейти на страницу:

Похожие книги