— Что Клим, опять хреново? — спросил Жиган, усевшись на пол рядом с койкой своего друга.
— Да… Язва, мать ее… — вздохнул лежащий на боку и поджавший к себе колени Клим.
— Нда… — Жиган покачал головой и ухмыльнулся. — Вот скажи честно, это того стоило?
— О чем ты?
— Я о язве твоей. Стоила твоя преждевременная свобода того, что ты сейчас так загибаешься?
— Да что ты несешь я не пойму? — Клим уставился на Жигана.
— Мы же в армию вместе пошли. И в учебке вместе были.
— Это я помню, черт возьми. А при чем тут язва?
— Ты думаешь, я не знаю, из-за чего ты комиссовался?
— Да из-за язвы этой проклятой… И что?
— Ты же сам ее сделал Клим. — Жиган обличительно посмотрел на него. — Я ведь знаю как ты достал эти пилюли желатиновые, и порошок из них высыпал. Засыпал на его место марганцовку и жрал на ночь. И сделал себе язву, чтоб откосить от армии.
На это Клим ничего не ответил. Он просто закрыл глаза и поджал губы.
— Ну что? — продолжал Жиган. — Стоило это того? Я вот поначалу завидовал. Как ты быстро домой отправился. Да я тоже этот дурдом ненавидел. Но я отслужил свой срок, и нет у меня никакой язвы. А ведь столько лет уже прошло. Я уже и забыл, что такое армия. А ты вот… С язвой теперь на всю жизнь… Стоило это того? И потом я мог утсроиться на любую работу. Хоть в МЧС хоть в ментовку да хоть обратно в армию. И я в охрану пошел, а там первое, что спросили так это военный билет. А ты? Комиссованный. Тебя только учителем в школу и взяли на нищенскую зарплату. А я карьеру по охранной линии себе сделал. Разрешение на огнестрел. Замом начальника стал…
— Да какая нахрен теперь разница кто кем работал, и у кого какая зарплата была?
— Тут ты прав, конечно. Ну а здоровье? С язвой и раньше было непросто, а сейчас? Особо выбирать не приходиться, что хавать… Но ты вот загибаешься… А дальше только хуже будет. Диетпитания не предвидеться.
— Слушай, чего ты мне сейчас на мозги давишь?! — воскликнул Клим и перевернулся на другой бок. Лицом к стене. — Да я сделал ошибку по молодости. Глупую и непростительную ошибку. Так зачем меня теребить сейчас? И так хреново…
— Клим слушай… Эй… Ты чего? — Жиган приподнялся и взглянул на своего товарища. — Клим ты что, плачешь что ли? Ну, ты даешь.
— Отвали слышь! — рявкнул Клим. — Уйди отсюда! Я поспать хочу! Нам после ужина в город идти! Дай отлежаться, козел чертов! Или один пойдешь!
Жиган покачал головой, взглянул на Клима то ли с сочувствием, то ли с презрением. Хлопнул его по плечу и ушел.
Клим еще долго лежал, думая о том, каким он был идиотом тогда, в армии. Что цена за свое раннее освобождение от этого кирзового запаха непомерно высока. Что Жиган на все сто прав… Думал… Ругал себя. Затем вздохнул и поднялся. Вышел из своего ящика. Осмотрел станцию. Все сидят по своим норам. Ждут ужина. Это хорошо. Он вернулся в свое жилище. Присел на несколько минут, держась за желудок и морщась от боли. Затем извлек из-под койки свой вещмешок и направился к самому дальнему обитаемому ящику. Там жила Родька.
Клим не видел, что на крыше одного из вагонов сидит Моряк и смотрит ему в спину. Моряк часто забирался либо на гору ящиков и дров у стены либо на вагон. Он ловил дневной свет из окон под потолком станции и изучал свои бумаги и карту. А иногда наблюдал за последними пассажирами этого поезда, который уже никогда и никуда не поедет. Сейчас он делал и то и другое.
6
Здесь, на улице Седова. Возле покосившейся панельной пятиэтажки с выгоревшими окнами он бывал раз в неделю. Первый Раз он пришел сюда вечеров того дня, когда город еще полыхал. Полыхал и этот дом. Но он все же ворвался в горящую квартиру на первом этаже в среднем подъезде. Он никого не нашел дома. Возможно, в этом было его счастье. Его жена. Его разведенная и жившая с ними дочь. Его внучка, Маринина дочурка по имени Арина… Их не было дома, когда в его объяло пламенем от тепловой волны, после которой последовала волна ударная. Потом он вернулся в электродепо. Он рассчитывал, что они придут к нему. Ведь там было место его работы. И это место было далеко от эпицентров. Тогда он стал регулярно наведываться к этому дому. И оставлял на обгоревшей двери, рядом с десятком других оставленных кем-то записок, свою.
«Девочки мои. Я живой. Я здоров и со мной все в порядке. Я на месте моей работы. Молю вас идите туда. Я буду вас ждать. Мы перенесем эти лихие времена. Ваш великан. Степан Саныч».