Читаем Последнее отступление полностью

— Сейчас тебе принесут хлеба, мяса и кирпич чая на дорогу, — сказал Еши, отвязывая от столба повод уздечки коренника. Подошла его жена, подала кожаный мешок. Еши вынул из него берестяной туес:

— Масло! — Затем подмигнул и достал из мешка половину жареного бараньего задка: — Мясо! И хлеб еще тут есть.

— Спасибо, — хмуро поблагодарил Дамба. Он никак не мог отделаться от чувства, что делает неладное.

Кивнув головой Еши и Цыдыпу, он сел на ходок и шагом поехал к себе. Остановился против дверей, взял мешок и вошел в юрту.

— Еду в город, — ответил он на молчаливый вопрос жены. — А ну-ка, ребята, идите сюда. Берите ложки.

Дамба усадил детей прямо на полу, постелив выделанную шкуру. Раскрыл и поставил перед ними туесок с маслом. Потом подумал и вынул мясо, положил его рядом с туеском.

— Ешьте!

— Зачем в город? — спросила жена.

— По делу, — уклончиво ответил Дамба.

— Где мясо, масло взял?

— На дороге нашел, — усмехнулся Дамба, — прямо у нашей юрты.

Дамба ласково погладил ребятишек по черным головкам:

— Баяртэ![10]

* * *

Жена вышла провожать. Она стояла на пороге юрты, прикрыв ладонью глаза, до тех пор, пока повозка не скрылась за холмом. Женщина опустила руку, вздохнула, посмотрела еще раз на дорогу, ведущую в город, где она никогда не была, и вернулась в юрту.

Там она села на пол, поджав под себя ноги, и стала мять в руках выкисшую овчину. Ребятишки наелись и теперь играли в углу на рваном войлоке. Насык, толстый коротышка, переваливаясь на кривых ногах, подошел к двери, нажал на нее и вывалился за порог. Мать вскочила и бросилась поднимать сына.

— Эх ты, малыш, рано еще на улицу, — услышала она знакомый голос и увидела Базара, подхватившего ее сына на руки. — Ну, чего кричишь? Кричать не надо, ты же пастух будущий, а пастухи не плачут, малый. — Базар поставил мальчика на пол. — Дамбы разве нет дома?

— Нету, в город уехал.

— Когда?

— Да вот только что.

— Тьфу, черт возьми, не мог я пораньше приехать! А он не сердится на меня, не знаешь?

— Не знаю. Ничего не говорил. Ходил беда сердитый. Все молчал, думал. Днем думал, ночью думал, даже лицо желтым стало.

— А зачем он в город уехал?

— Не знаю, Базар. Ничего он мне не говорит. Пошел к Еши — вернулся на паре лошадей. Ребятишкам мяса принес, масла. Скажи, Базар, а это правда, что большевики людей едят?

— Ерунда. Так говоришь, он уехал на лошадях Еши? Эх, Дамба, Дамба.

— На лошадях Еши. Две лошади, игреневая и саврасая, с белой звездочкой на лбу. А скажи, Базар, детишек в лесу можно спрятать?

— Зачем их прятать? Ты что выдумала? — Базар внимательно посмотрел на женщину.

— Большевики — пожиратели бурятских детей.

— Ты с ума сошла! Кто тебе это сказал?

— Люди говорят.

— Врут, а вы, бабье пустоголовое, слушаете. Какие большевики пожиратели? Разве я пожиратель? Я — большевик.

— Ты большевик? — женщина всплеснула руками.

— Ну, не совсем большевик, — смутился Базар. — Но большевиком буду… Они народу добро несут. Этого у нас еще не понимают такие умники, как твой Дамба. Передай ему: сдружишься с хорьком — вонять будешь, с лисой — воровать, с вороной — падаль жрать. Скажи ему: с миром приходил Базар Дугаров, но рассердился. Не забудь…

9

В юрте Дугара Нимаева на старых потниках, застилавших земляной пол, сидели, поджав под себя ноги, мужчины. Их было четверо: Дугар Нимаев, батрак Сампил, Парамон Каргапольцев и Цыремпил Ранжуров. На низеньком столике перед каждым стояли чашки с чаем, посредине возвышалась горка пресных лепешек, испеченных в золе. В стороне от мужчин, за другим столиком, ужинала Норжима. По старому обычаю, женщины должны были есть отдельно от мужчин.

Время от времени Норжима вставала, молча доливала гостям в чашки чай, подкладывала в огонь поленья.

В юрте было тесно и жарко. Цыремпил Ранжуров расстегнул воротник гимнастерки, вытер вспотевшую шею носовым платком. Продолжая начатый разговор, он сказал, обращаясь к Дугару:

— Бурятским казакам тоже жилось не сладко. Кое-кому, конечно, звание это приносило пользу, но бедным было обузой. Помню, собирался я на службу… Коня, шапку, мундир, две гимнастерки, две пары сапог, шинель, шубу, папаху, башлык, две пары шаровар — всего и не перечесть, что требовалось казаку. Пришлось мне с топором и пилой за плечами в Кяхту идти, строить дома купцам, деньги зарабатывать.

Ранжуров незаметно для себя увлекся воспоминаниями и рассказал о своей службе. Взяли его в конце 1904 года, привезли в Читу. Сначала каждодневные учения, рубка лозы, скачки… Когда начались волнения, казаки были приставлены к рабочим, чтобы не допустить забастовок и манифестаций.

Казачьи наряды бродили по территории мастерских, прислушивались к разговорам. Рабочие смотрели на них зло и угрюмо. Цыремпил не раз слышал брошенные сквозь зубы слова, полные ненависти и презрения: «Сволочи! Кровопийцы!» Он втягивал голову в плечи, его жгли обида и стыд. Какой он кровопийца? У него, как и у них, руки черны от мозолей, как у них — пусты карманы. То же чувствовали, вероятно, и другие казаки. Вечерами в казарме тихо разговаривали, передавали друг другу слухи и новости…

Перейти на страницу:

Похожие книги