Я докурил сигарету, потушил окурок. То, что меня выпустили из тюрьмы, его, наверно, напугало. Его, видимо, отличало болезненное чувство собственника, если он убил, чтобы получить Гвен, — в конечном счете гораздо легче было бы убедить ее развестись со мной. Он убил один раз, и это сработало, а потом меня выпустили из тюрьмы, и я стал представлять для него угрозу.
То, что я на свободе, видимо, не давало ему покоя. Я не пытался связаться с Гвен после своего освобождения — даже мазохизм имеет свои границы, — но его могло беспокоить, что рано или поздно я все же приду за ней и заберу ее у него.
Или же он мог заподозрить, что я сам до всего додумаюсь — как это и вышло, — и тогда ему будет грозить опасность.
Пока я сидел в тюрьме, его браку ничего не грозило. Но формальности помогли мне освободиться, и теперь я снова представлял для него угрозу. Пока я был жив и на свободе, он не мог чувствовать себя спокойно. Я мог прийти за Гвен. Я мог узнать, что он сделал. От меня нужно было избавиться, раз и навсегда.
Он прилетает из Калифорнии в Нью-Йорк и находит меня. Я никогда не делал попыток спрятаться, мне в голову не приходило, что кто-то вдруг будет меня разыскивать. Почти все мои знакомые старательно меня избегали.
Он нашел меня и стал за мной следить. У него снова был нож. Думал ли он на этот раз просто убить меня, перерезать горло, как он перерезал горло Евангелине Грант? Вряд ли он поначалу планировал повесить на меня еще одно убийство. Откуда было ему знать, что я окажусь таким бесценным помощником. Вероятно, он просто хотел убить меня, обставив убийство как самоубийство.
(Бог свидетель, будь у меня хоть малейшая склонность к самоубийству, я не прожил бы так долго. Но полиция наверняка с удовольствием списала бы меня со счетов как самоубийцу. И уж точно не стала бы проливать по мне горючие слезы.)
Должно быть, в ту субботу он пошел за мной. И наверное, был на седьмом небе, когда я начал надираться. Потом он, видно, почувствовал невероятную уверенность в себе: понял, что я не смогу заметить слежку и, когда он перейдет к действиям, у меня не окажется ни малейшего шанса воспрепятствовать ему. Уж конечно, он не спешил. В продолжение нескольких часов я бродил совершенно пьяный. Потом наконец у него на глазах я снял Робин, так же как раньше я снял Евангелину Грант, и он прошел за нами до номера в «Максфилде»...
Он, вероятно, был в восторге от того, что все разыгрывается как по нотам. Я снова сам подставился, и ему опять не пришлось убивать меня. Гораздо легче было просто убить девушку, оставить меня рядом и улететь в Калифорнию. А на меня ложилось обвинение в убийстве, от которого мне было уже не отвертеться. УБИЙЦА ПРОСТИТУТОК СНОВА ПРИНИМАЕТСЯ ЗА СТАРОЕ. Но на сей раз он не улизнет через лазейку в законе, а попадет прямиком на электрический стул.
Конечно, это вовсе не обязательно был он. Убийцей мог оказаться любой из моего списка. Какой-нибудь туманный мотив был у каждого. Но в тот момент именно эта гипотеза показалась мне убедительной. Во всем этом была логика, и она была мне ясна.
Его имя...
Последнее письмо Гвен лежало где-то в моей комнате. Из каких-то мазохистских побуждений я сохранил его в тюрьме и время от времени перечитывал, чтобы напомнить себе, что, помимо всего прочего, теперь я был лишен и жены. Я не мог вспомнить это проклятое имя. Я расхаживал по комнате, курил сигареты, закрывал глаза, пытаясь сосредоточиться на письме, но имя каждый раз от меня ускользало. Для начала мне нужны были его имя и адрес. Все это было в письме, письмо лежало в картонной коробке, битком набитой письмами, книгами и прочим, а коробка стояла в шкафу в моей квартире на Восточной Девятой улице, и я не мог туда пойти, просто не отваживался.
Дом, конечно, взяли под наблюдение. В полиции не дураки, знают, что преступники слишком часто, пренебрегая всеми опасностями, пытаются проникнуть к себе. У здания наверняка круглосуточно дежурит машина, даже в коридоре на стуле, может быть, торчит коп. Но даже если наблюдение сняли или вообще его не выставляли, все равно нельзя было сбрасывать со счетов моих соседей. Соседи в Нью-Йорке, как правило, стараются иметь как можно меньше дел с полицией, и люди, жившие со мной в одном доме, не очень жаловали полицейских, но я был не рядовой преступник, я был убийца проституток, маньяк, и если бы в доме меня заметили, полиция бы тут же была поставлена в известность.
Сестра Гвен, конечно же, должна была знать его имя. Я искал ее в телефонной книге Манхэттена, но она там не значилась. Значит, она или уехала из города, или снова вышла замуж, или пользуется теперь номером, которого нет в книге, или, наконец, умерла — за прошедшие годы могло случиться все, что угодно.
Так или иначе, я не ожидал, что она встретит меня с распростертыми объятьями.