Снова на пути проклятый тики. Всего лишь серое пятно, я и не думаю его освещать.
Стараюсь убедить себя, что все это только кошмар, что завтра все будут на месте.
Добираюсь до «Опасного солнца». Все спят, даже Гастон.
Я знаю, что надо бы всех перебудить, вытащить на террасу, увидеть, кого недостает. Или хотя бы Янна разбудить. Янна и его жену, они оба полицейские, они знают, что делать. Или Майму, я ей одной могу доверять, но нет, это невозможно, ее мать спит в том же бунгало.
Я знаю, что надо делать, но вместо этого бегу в свое бунгало и запираюсь.
У меня в ушах звучат слова Пьер-Ива, сказанные им вчера за обедом, мне кажется, с тех пор прошла целая вечность.
А если я снова видела представление? Если все это – часть заранее написанного сценария? Если Пьер-Ив снова, как в своих книгах, все подстроил?
Я слишком сильно сомневаюсь, для того чтобы всех разбудить, и слишком сильно боюсь, для того чтобы выйти одной.
И продолжаю сидеть на кровати.
Я знаю, что мне больше не уснуть.
Пьер-Ив, я сделаю, как ты велел.
Я напишу свой роман.
БРОШУ В ОКЕАН СВОЮ БУТЫЛКУ.
Серван Астин
– Алло, алло! Есть там кто-нибудь? Вы меня видите? Вы утонули? Вас всех смыло цунами? – Серван Астин поворачивается спиной к камере и обращается к кому-то за кадром:
– Ты уверен, что он работает, этот твой дебильный скайп? Там одни куры!
Ей отвечает мужской голос.
– Там сейчас шесть утра, – говорит невидимый технарь. – Может, только куры пока и проснулись?
– Ага, посмейся мне тут еще!
Серван Астин снова поворачивается к экрану:
– Эй, под бананами, алло, вы меня слышите? Давайте-ка шевелите своими красивыми загорелыми попами, вы там как-никак за мой счет загораете! У нас тут, в Париже, шесть вечера, через час у меня коктейль, так что чешитесь, ловите блох или кто там вас кусает в ваших пампасах. Ага…
Перед издательницей появляются три лица. Элоиза с распухшими глазами, растрепанная Фарейн и чересчур накрашенная Мари-Амбр.
– Ага… – повторяет Серван. – Вы прямиком из бара или что? Где остальные?
Мари-Амбр выглядит самой бодрой из троих.
– Клеманс Новель и Мартина Ван Галь еще спят, – говорит она.
– Они что, издеваются?
Телефон, который их снимает, стоит на столе, на террасе у Танаэ, кое-как пристроенный к банке грейпфрутового джема, Фарейн пытается его поправить, в кадре мелькают горы, небо, океан, потом картинка наконец замирает.
– Вы хотите, чтобы меня укачало или что? – взрывается издательница. – Может, мне тоже изобразить дрон и показать вам небо Парижа? Мерзкие серые тучи, машины и людей, которые суетятся, будто муравьишки? Хочу вам напомнить, что вы там, у голубой лагуны, оказались благодаря моей банковской карточке того же цвета… и что я жду от вас бестселлер!
На Мари-Амбр столбняк напал, она не в силах ответить, Элоиза поворачивается то одним профилем, то другим, то цветком тиаре, то гибискусом, она похожа на школьницу, которая слушает выговор, глаз поднять не смея, Фарейн вздыхает, ее рука пропадает с экрана и волшебным образом появляется снова с чашкой кофе.
Серван Астин вскакивает, долю секунды камера показывает только декольте ее вечернего платья крупным планом, раскачивается кулон, золотое перо, и снова появляется ее лицо, огромное, во весь экран.
– Эй, вы все там с бодуна, что ли? ПИФ заверил меня, что в Атуоне нет ни одного бара. Лететь пятнадцать тысяч километров, зато на месте полное уединение! Монашеский остров! Лучше, чем Афон или Метеоры. Ни капли алкоголя. Только пот и чернила… Кстати, сам-то он где, ПИФ?
– …
Серван Астин придвигается еще ближе, утыкается носом в экран, будто обнюхивает их.
– Вам пассаты уши песком засыпали? Повторяю, где ПИФ?
Фарейн, поставив чашку, усталым голосом отвечает:
– Мы не знаем. Он исчез. Мы думаем, что это входит в программу занятий мастерской… Что это такая игра.
Издательница отваливается от экрана, падает на стул как подкошенная.