И все же постройка бани дорого обошлась партизанам. Появление одного из главных, как говорил Пушкарев, «банных агрегатов» — каменного очага — было связано с геройской смертью двух партизан: белоруса Толочко, младшего брата того, который возглавлял сейчас взвод, и татарина Набиулина — молодых, жизнерадостных ребят.
Восемь партизан взялись достать кирпич для кладки очага в бане. Кирпич надо было вывезти из школьного сарая в поселке, где стояли немцы. Партизаны соорудили вместительные волокуши, уложили на них брезент, чтобы не растерять груз, и вышли на «кирпичный промысел». Ходили в поселок парами по очереди. Когда одна пара с нагруженной волокушей возвращалась в лес, на смену ей отправлялась другая к сараю. Сходили все по одному разу, а когда Толочко и Набиулин пошли вторично, их обнаружили. Гитлеровцы окружили сарай и предложили партизанам сдаться. Толочко и Набиулин заперлись изнутри, залегли, открыли огонь и уложили трех солдат. Фашисты рассвирепели и начали обстреливать сарай, потом облили его бензином и подожгли. Они надеялись, что теперь уж партизаны сдадутся, но Толочко и Набиулин предпочли смерть. Продолжая отстреливаться, патриоты запели «Интернационал». Они пели до тех пор, пока пылающая крыша не рухнула и не похоронила их под собой.
Сейчас, сидя в теплом предбаннике и прислушиваясь к веселым голосам за стеной, Пушкарев невольно вспомнил о погибших и тяжело вздохнул.
Из бани стали выходить помывшиеся, распаренные партизаны.
— А на дворе-то что делается, матушки мои!…
— Завертывайся поплотней, а то как бы насморк не поймать!
— Это черт с богом драку затеяли. У них тоже война.
Дымников выскочил в предбанник последним и доложил:
— Печку для вас раздул на славу и пару подбавил.
— Спасибо, Сережа, — сказал, поднимаясь, Пушкарев. — Пойдем, Георгий Владимирович, косточки попарим.
Перед вечером Усман Рузметов в своей землянке инструктировал партизан, отправлявшихся на железную дорогу и в села, занятые немцами. Подрывникам предстояло произвести взрывы на железной дороге одновременно в шести точках. Рузметов проверил заготовленные подрывниками мины, взрыватели, запалы. В это время вошел посыльный.
— Товарищ младший лейтенант! В штабную требуют, — доложил он.
— Ну, все, — сказал Рузметов подрывникам. — В вашем распоряжении час. Через час, чтобы ни одного из вас в лагере не было. Как возвратитесь, прямо ко мне. Счастливо! — Он отпустил людей. — Кто меня требует? — спросил он посыльного, убирая со стола карту и складывая ее в полевую сумку.
— Капитан.
Оправив стеганку, потуже затянув поясной ремень и повесив автомат на шею, Рузметов вышел вместе с посыльным. Еще не дойдя до штабной землянки, он услышал громкий голос Зарубина. Посыльный сказал, понизив голос:
— Дает жизни капитан. Там один сволочуга отыскался из вашего взвода.
Рузметов прибавил шагу.
Землянка была полна народу. Тут были Пушкарев, Добрынин, Костров, дед Макуха и еще несколько партизан. Зарубин отчитывал бойца из взвода Рузметова — подрывника Редькина. Это был высокий, длиннорукий человек тридцати лет, с острым скуластым лицом, с редкими рыжеватыми волосами, зачесанными назад. Во взводе его почему-то недолюбливали, да и сам Рузметов не питал к нему симпатии, хотя причин к этому как будто и не было. Редькин исправно нес службу, ходил, как и остальные, на задания, но с товарищами не дружил и держался всегда обособленно. Рузметов объяснял это его угрюмым характером.
— Вот, товарищ командир взвода, — резко сказал Рузметову Зарубин, — полюбуйтесь своими людьми. — И, глядя с холодным презрением на стоявшего перед ним Редькина, добавил: — Такие бойцы нам не нужны! Ты опозорил имя и честь партизана! Доживем до конца войны, судить тебя будем.
Редькин стоял ссутулившись и с безразличным видом смотрел в маленькое окошко землянки. Можно было подумать, что речь идет о ком-то другом, а он лишь является свидетелем всего происходящего.
— Иди! — сказал Зарубин и проводил Редькина негодующим взглядом.
— Никак не предполагал, что среди нас может оказаться такой подлец, — с сердцем произнес он, когда дверь закрылась за Редькиным. — Вот что значит беспечность и благодушие. Думаем, что одного названия — «партизан» — достаточно для того, чтобы верить человеку. Для нас это серьезный урок, товарищ Рузметов. Сделайте для себя вывод. У меня к вам до этого не было претензий, хочу, чтобы и дальше так было.
— Товарищ капитан, — заговорил Рузметов, — я ведь ничего не знаю.