Этот совет он дал зятю после одной тягостной для него беседы с генералами Отто Корфесом и Мартином Латтманом, которые откровенно называли эсэсовцев "сопляками":
- Они - войска СС и СД - крадутся, словно шакалы, за нашей армией, а что они творят там, на хуторах и в станицах, об этом известно, пожалуй, лишь начальнику вашего штаба.
- Пусть они и отвечают за все, - сказал Паулюс. - Но при чем здесь моя элитарная армия?
- Увы, - отозвался Латтман, - кровавые следы эсэсовцев совпадают со следами, оставленными подошвами наших солдат, и русские нашу армию знают... еще со времен Рейхенау.
- Меня это не касается! - вспылил Паулюс. - Я не отвечаю за прошлое своей армии, и вы не забывайте, что в Белгороде я распорядился спилить все виселицы...
Между тем Артур Шмидт оказался достаточно проницательным, и, желая расположить к себе Паулюса, однажды он даже рискнул на откровенный разговор:
- Вы напрасно презираете меня... плебея. Да, я, как и вы, тоже поднялся из самых низов жизни. В гимназии, не скрою, меня называли "лавочником", ибо я, чтобы нажить на папиросы, торговал в классах тянучками из лавки своего отца. Вас ввела в круг элиты удачная женитьба на румынской аристократке, а меня подняла верность национальным интересам Германии. Вы не изменяли своей жене, а я не способен изменить своим политическим и партийным идеалам.
Паулюс возмутился подобным хамским сравнением:
- Как вам не стыдно? Сравнивать измену жене с изменой партии - это, простите, скверный анекдот из гомосексуальных казарм времен штурмовика Эрнста Рема.
- Вы меня неверно поняли, - смутился Шмидт.
- Оставьте меня в покое, и впредь я никогда не желаю разговаривать на темы политики. Армия - вне политики...
Об этом конфликте он рассказал только Адаму:
- Подозреваю, что Шмидт приставлен ко мне вроде гувернантки. Я не буду удивлен, если узнаю, что у него имеется параллельная моей, но потаенная радиосвязь не только с Винницей, но даже с Житомиром, где засел шеф гестапо...
Адам печально вздохнул и сказал, что с передовой снова названивал генерал Курт Зейдлиц.
- Вам ничего не говорит имя капитана Эрнста Хадермана?
- Впервые слышу, - ответил Паулюс.
- Награжденный Железным крестом от фюрера, он сдался русским еще под Харьковом, и теперь они используют его в своих целях. Зейдлиц жаловался, что по утрам Хадерман орет в мегафон через линию фронта, что война Германией проиграна, а наши победы апокрифичны. В конечном итоге войну, по словам Хадермана, выигрывает не тот, кто выигрывает победы, а только тот, кто выиграет всю войну...
Паулюс в эти дни навестил позиции 51-го армейского корпуса, которым командовал Зейдлиц, и Паулюс не скрывал, что ему было лестно иметь в подчинении такого заслуженного генерала. Зейдлиц обладал независимым характером, его решения подчас резко отличались от планов высшего командования. Он был умен, расчетлив и любил говорить правду.
- Кстати, Зейдлиц, что известно об этом Хадермане?
Зейдлиц выложил брошюрку в 40 страничек, обнаруженную в своей же легковой машине, и которая называлась так: "Как можно покончить с войной? Откровения немецкого капитана".
- Мало ему болтовни, так он еще и пишет?..
Паулюс читал: "Чтобы спасти наших солдат на фронте, чтобы избавить германский народ от неминуемой катастрофы, необходимо прежде всего сбросить Гитлера..." Паулюс снял очки:
- Я уверен, Зейдлиц, что никакого Хадермана не существует. Это выдумка большевиков, которые убили подлинного Хадермана, но его имя теперь они используют в собственных интересах.
Курт Зейдлиц думал иначе и быстро листал брошюру:
- Вот! Слушайте: "Настоящее лицо Германии еще скрыто, заграница видит лишь искаженную душу немецкого народа. Наш дух задавлен, над нами восторжествовала грубая сила". Если бы не эти слова, - сказал Зейдлиц, - я бы отдал брошюру своим солдатам на пипифакс. Но капитан Эрнст Хадерман, наверное, существует, ибо так писать может только немец.
Хадерман вступал в контакт с войсками по вечерам, после ужина, и Паулюс выразил желание его послушать. Они опоздали, пережидая пулеметный огонь русских, и Паулюс спрыгнул в окоп, изнутри украшенный предупредительными надписями: "Не забывай пользоваться презервативами", "Помни о русских снайперах".
Диалог - через линию фронта - был уже в разгаре.
- Эй, кретин! - орали солдаты Зейдлица. - Сознайся по совести, сколько тебе платят русские?
С русской стороны мегафон возвещал:
- Не будь дураком! Я такой же военнопленный, как и другие, и, поговорив с тобой, я отсюда снова вернусь за колючую проволоку лагеря. Русские мне платят только своим доверием, ибо я, очень далекий от их марксистских увлечений, желаю умереть честным немцем.
- Проваливай... трепло поганое! - орали в ответ солдаты. - Пусть иваны угостят тебя ликером из своих елок, отрежут кусок торта из опилок и угостят махоркой.
Со стороны Хадермана слышалось:
- Немцы, вспомните, что писал наш великий Гёте: "Немцев всегда злит от того, что истина слишком проста..."
Зейдлиц наслушался брани и затоптал свой окурок: