Читаем Плод молочая полностью

И ты плывешь, как полупритопленный буек, по той причине, что акваланг на поверхности делает тебя беспомощным и твоею беспомощностью забавляются волны по своей прихоти. А если волнение приличное, то лучше всего тянуть к дому под водой и не выплывать наружу. Но и тогда ты не уверен, что все сойдет гладко и ты не получишь пару шлепков поувесистей, когда подгребешь к стенке бухты, где волны зачерпывают со дна мелкие камушки вместе с водорослями, мотают все это, заодно и тебя, и ты видишь за стеклом маски безостановочное кипение и даже не слышишь, как над затылком работает редуктор — так кипит прибой. И если ты на мгновение растеряешься и представишь, как вся эта масса в бухте колышется, ходит ходуном — а ты лишь чаинка в стакане — равномерно, тяжело и неуступчиво-безразлично и словно хорошо отлаженный молот лупит в стены, тебе уже не захочется подныривать под эту машину и карабкаться по скользкому трапу, по всем его ступеням. Но даже если ты и доберешься до самого верха, волна все равно подхватит тебя и потащит вниз или припечатает к трапу и для начала вырвет загубник и отберет трубку и маску.

Вот как это бывает".

И вот что я внезапно вспомнил, проснувшись утром в низеньком домике с крохотными окнами, украшенными голубыми наличниками.

Я вспомнил это, потому что когда-то мне пророчили большое спортивное будущее. Но тогда мне не хватало характера, или злости, или уверенности в жизни, потому что ты приобретаешь ее позднее, потом, если тебе откроется нечто большее, чем просто возможность благополучного прозябания у судьбы за пазухой.

Зато теперь злости было с избытком, на троих.

И об этом чистосердечно сообщила Таня, когда мы стояли над рядом могил.

— Еще Иванов сказал: "Людей надо любить!", а ты их ненавидишь.

К черту, подумал я, а потом возразил:

— Нет, я их классифицирую, потому что в этом мире всех любить невозможно.

Оказывается, я должен был, просто обязан, любить всех: мать — за ее беспамятность, отчима — за Пятак, его дружков-прихлебателей — за власть, свою бывшую жену, которая еще до момента рождения твердо усвоила ценности общества, — за одно это качество, Галочку и ей подобных — за врожденную глупость, тех палачей и их вдохновителей, которые разделались с отцом, — за близорукую нерасторопность, потому что семя отца жило и во мне, газеты, журналы — за твердокаменную ложь, идейное уродство, всеобщую святость; обожать всех — даже самого себя.

Было раннее утро. И мы пришли сюда пораньше, чтобы выбрать место и договориться с расхристанными мужичками, над которыми собирались и уносились порывами ветра незримые облачка Бахуса.

Я сунул четвертной.

— Выбирай любую, какая нравится, — панибратски, оценив мою платежеспособность, разрешили они.

Я посмотрел на ряд могил, вырытых поточным методом с помощью экскаватора, на измятую траву в тех местах, где устанавливались опорные плиты, на масляный след, на склон, поросший пышно-сочной травой, на деревья внизу и блеск воды, текущей под ними.

— В кого же превратится дед? — спросил я, но не насмешливо, а вполне серьезно.

— Вот видишь! — укоризненно сказала она, поправила указательным пальцем очки на переносице и тоже посмотрела вниз.

Я тоже посмотрел вниз, но ничего нового не увидел.

— Я думаю, в эту траву, — сказал я специально чуть грубовато, чтобы позлить ее, — а потом, если склон не изуродуют новыми могилами, — в деревья и кусты.

— Примитив... — сказала она, закусив губу.

— Ну-ну... — возразил я.

— Никогда не думала, что у моего брата будет такое куцее воображение, — процедила она и впервые за сутки улыбнулась, но улыбка получилась саркастической и совсем ее не красила, потому что ей больше шла серьезность.

Все-таки я ее разозлил.

— Стоит ли волноваться? — спросил я.

— Дело даже не в принципах, — пояснила она.

— А в чем? — спросил я, все еще забавляясь.

— Нет... ты не мой брат... — покачала она головой, и глаза ее холодно блестели за стеклами очков.

— Почему же?

— Потому что ты приехал в дом, где люди любят друг друга, а не убивают из-за честолюбия.

Она замолчала, но теперь не смотрела на меня, а лишь на обезображенный склон.

— Черт возьми!

Она меня обескуражила.

— Надо идти.

— Да, надо... — согласился я.

Я думал, что она злится. Но она не злилась.

Мы обошли кладбище с другой стороны и вышли к могиле знаменитого писателя. По краям черной низенькой решетки-ограды в белых вазах стояли свежие цветы, и было такое ощущение, будто домашний уют и тепло перенесли сюда из дома под открытое небо.

— Здесь бывает много народа, — сообщила доверительно Таня, — и цветы всегда живые...

Она села на одну из скамеек, что стояли ниже гранитного камня. Посидела, подумала о чем-то. Лицо стало бесстрастно-непроницаемым.

Интересно, о чем можно думать в таких местах?

Я тоже сел. Но ни о чем путном не думал. Мне было приятно сидеть вот так в тени, слушать, как позади, над невидимой Таруской, шелестят деревья, смотреть на камень дорожки, на памятники и цветы.

Перейти на страницу:

Похожие книги