Зажав в кулаке холодный амулет, Райф бросился к норе. На снегу у входа виднелись только его следы, но хотя в укрытие не входил ни человек, ни зверь, Райф знал, что Аш там больше нет. Впрочем, ее тело все так же лежало на подстилке из ивовых ветвей, содрогаясь от сильных конвульсий. В открытом рту переливалось что-то густое и темное, как смола. О боги!
Райф еще крепче стиснул свой амулет, что-то непонятное ему самому побуждало его бежать. Он чуял распирающую Аш силу, как собака чует хворь. Геритас Кант был прав. Происходило что-то очень нехорошее.
«Убей для меня целое войско, Райф Севранс».
Райф потряс головой, пораженный тем, как быстро ему в голову пришла мысль об убийстве. «Это только милосердно, — шепнуло что-то внутри. — В конце концов мир тебе будет благодарен».
— Нет, — произнес Райф вслух. У него не было больше ни брата, ни клана, ни памяти, заключенной в камне, зато была Аш, которую он поклялся защитить. И кто он такой, чтобы судить о ценности чьей-то жизни?
Представив себе, что сделал бы Ангус, будь он сейчас с ними, Райф снял перчатки и опустился на колени рядом с Аш. Ангус всегда затыкал ей рот шерстью, когда она начинала источать магию, — значит это самое и надо сделать. Райф быстро надергал пригоршню шерсти из плаща Аш и скатал ее в комок. Он старался действовать поосторожнее, но руки у него тряслись, а темная материя на языке Аш наводила на него такой страх, что он затолкал кляп далеко в глотку. Живот Аш вздулся, когда он это сделал, и Райф надавил ей на ребра, чтобы остановить рвоту. Его лицо, несмотря на холод, покрылось каплями пота.
Ноги Аш дернулись, и мышцы на шее напряглись, борясь с преградой. Райф держал ее крепко, пока мышцы не обмякли, да и потом не отпускал. Он дышал хрипло, и сердце колотилось о ребра. Оставив ее ненадолго, он разорвал лисьи шкуры на полоски и связал ее. Во рту стоял скверный вкус — должно быть, от страха. Он все еще видел перед собой черноту на языке у Аш — она струилась и колыхалась, как жидкий металл.
Райф вязал узлы туго, без жалости.
Потом он сидел у костра, вороша его своим ивовым посохом, и думал, что было бы, не приди он вовремя. Аш затихла, ее связанные руки больше не напрягались. Кант назвал ее Простирающей Руки, но Райф не понимал, что это значит. Слова Канта были как тени, скрывающие больше, чем показывают.
Райф отложил посох и стал греть руки над огнем. Он старался направить свои мысли на куропатку и зайца, брошенных на снегу, на недостаток топлива, на одежду, которую следовало просушить, но так и не двинулся с места, чтобы заняться каким-нибудь из этих дел. Он должен был остаться и присмотреть за Аш.
Время шло, и костер догорал — красные вспышки едва переливались в обгоревших поленьях. Уснуть Райф не опасался. Ребра донимали его сильнее, чем прежде, руки болели и сочились сукровицей. Но его веки смежились, мысли спутались, и он погрузился в глубокий, без видений, сон. Проснулся он в темноте несколько часов спустя, одолеваемый теми же болями, но до странности хорошо отдохнувший. Прежде чем выйти по нужде или за дровами, он перерезал путы Аш. Кляп пропитался слюной, и Райфу пришлось силой разжать девушке зубы, чтобы его вытащить.
Как только он это сделал, она открыла глаза. Райф поспешил спрятать кляп за спиной. Аш потерла правую руку, где отпечатался след от веревки.
— Как долго?
— Ночь. Только ночь.
Она отвернулась. Ему показалось, что у нее дрожат губы, но это тут же прошло.
Райф помог ей сесть. Он уже считал дни. Еще два, чтобы дойти до Буревого Рубежа, и неделя, чтобы добраться до Поточной горы.
— Как ты себя чувствуешь?
— Устала. Руки болят. И во рту очень скверно, — сделала гримасу Аш.
— Сейчас принесу воды.
— Райф!
Он обернулся к ней.
— Думаешь, нам удастся? На этот раз мне повезло — я проснулась. — Ее глаза стали темными от воспоминаний. — Бороться очень тяжело. Теперь они стали сильнее. В тот день у перевала что-то изменилось в них. Они уже предвкушают миг своего освобождения.
Райф не знал, что ответить.
Следовало бы сказать Аш, что она доберется до Пещеры Черного Льда живой и здоровой, но Тем не учил его лгать. В конце концов Райф сказал:
— Я забью коня на мясо, буду тащить тебя на себе и идти, пока не отморожу ноги, но не сдамся и назад не поверну.
С этими словами он вылез наружу. Мороз стоял такой, что воздух жег горло, как кислота.