Вот так подшутив над бывшей пройдохой и спекулянткой, а теперь примерной колхозницей Одаркой Дармограихой, посмеявшись над скупым почтальоном Федором Горбатюком, потешив молодую телятницу Фросю с сынком Васильком и заодно разозлив лавочника Петра Кандыбу, наш грибок-боровичок и дальше творил чудеса реальные, потому что ему одному-единственному на весь «Барвинок» и удавалось иллюзии воплощать в действительность. И уже эти чудеса не казались чудесами, потому что, как говорится, затесавшись между ворон, они и каркали как вороны.
Но не о воронах здесь говорится, а об утках. О табуне уток, которые переходили дорогу перед носом старшего куда пошлют, когда он вышел от лавочника Петра Кандыбы. Вслед за табунком уток выступала доярка Христя Борозенная с хворостиною в руке. Загорелая, стройная и спелая, словно пшеничный колос в конце лета, молодица светилась золотым слитком своего привлекательного тела, а под бровями тлел такой жар очей, что Хома даже ослеп на мгновение от этого жара. Прозрев, грибок-боровичок досадливо махнул рукой, схватил неповоротливую утку, вынул из кармана нож, раз — и изрубил ее на маленькие кусочки!..
— Хома Хомович! — испуганно пролепетала доярка Христя Борозенная, и глаза ее стали такими пустыми и желтыми от жалости, словно их ободрали, как молоденькую липку.
— Не бойся, Христя, — не без лукавства ответил грибок-боровичок. — Ибо моя душа не ела чеснока, поэтому и не воняет.
При этих словах он подбросил изрубленную утку вверх — и горюшко ж ты мое, что тут сталось с глазами Христи Борозенной! Уже не были они такими пустыми и желтыми, будто их ободрали, как молоденькую липку. Потому что она воочию увидела, как эта утка из ее табунка, изрубленная грибком-боровичком, в воздухе обернулась вдруг сразу двумя утками — и обе живые. Закричав и захлопав крыльями, они пролетели над головой доярки Христи и опустились в утиную стайку, которая, понятное дело, испуганно переполошилась.
Грибок-боровичок вытер о штаны кровь с ножа и сказал:
— Чего испугались, будто черт ладана? Я добрый. Я такой упрямый в доброте своей, что если утоплюсь, то не ищите меня по течению реки, а ищите выше того места, эге ж, потому что я упрямый.
— Нагнали страху, — призналась Христя Борозенная. — Ведь как оно? Хоть и знаю, что вы народный умелец, да все забываю. Эге, забываю, что от вас можно ждать всякой напасти.
— А я всегда такой учтивый: хоть ты меня в печь, хоть ты меня из печи, а я все одно трескаюсь.
— Может, передали бы свое умение моему Хомке, вашему названому сыночку? Такое умение, как у вас, карман не тянет, всегда в жизни может пригодиться — где бы мой Хомко потом ни работал, на шахте или в колхозе около машин.
— Может, и передам когда-нибудь. А только запомни, Христя, что не научится пес плавать, пока вода ему уши не зальет.
И разошлись они — доярка Христя Борозенная погнала крикливый табунок уток к пруду, а старший куда пошлют подался своей дорогой, потому как не имел права мешкать — его еще ожидали великие дела.
Увидев возле криницы самогонщицу Вивдю Оберемок, попросил у нее напиться воды, и когда женщина принесла разрисованный цветочками бокал, грибок-боровичок и тут сумел заморочить ей голову. Зачерпнув воды, выпустил стеклянный бокал из рук — он и разбился.
— Диво дивное — на березе почки, — слетело с языка у Вивди Оберемок.
— Великое дело — черт знает что, — буркнул Хома в ответ.
И, потихоньку творя заговор («гуляй, курка, по борщу, пока другую притащу! что на сердце, то на сердце, а что в животе, то чего там только нет! поймать бы муху да и повесить, чтоб другие смотрели и не кусались!»), грибок-боровичок собрал осколки бокала. Собрав, протянул на ладонях осколки Вивде Оберемок, а женщина смотрит — и глазам не верит: Хома протягивает целенький бокал, полный чистой воды!
— Бери, Вивдя, свой бокал, и спасибо за воду, вкусная вода! — промолвил грибок-боровичок и, видно, чтоб сотворенное чудо не перестало быть чудом, едва ли не пропел еще одно заклинание: — Ой, гоп, ти-ни-ни, в кого я удался, мамка сани продала — я с печи катался!..
Вивдя Оберемок осторожно, словно гада живого кусачего, взяла из узловатых пальцев старшего куда пошлют целенький бокал. И задом, задом — в одной руке бокал, а в другой ведро с водой — стала пятиться от Хомы до самой хаты, аж пока не нырнула в сени.
— Ох и чудной у нас народ в Яблоневке! — сам себе сказал весельчак, шутник и острослов Хома. — И чего дивиться по нынешний день тому, что еще до революции у нас как-то танцевала Романиха с Романом, потеряла четыре грошика с кошельком? И чего попрекать тем, что в гражданскую войну у нас танцевала Тендюриха с Тендюром, потеряла кисет с тютюном, и не было Тендюрихе лиха, поскольку потеряла кисет тихо. Хе, никак не привыкнут к чудесам, а пора б уже привыкнуть.