Читаем Open: An Autobiography полностью

By careful prearrangement, Baghdatis stays three paces ahead as we move toward the light. Suddenly a second light, a blinding ethereal light, is in our faces. A TV camera. A reporter asks Baghdatis how he feels. He says something I can’t hear.

Now the camera is closer to my face and the reporter is asking the same question.

Could be your last match ever, the reporter says. How does that make you feel?

I answer, no idea what I’m saying. But after years of practice I have a sense that I’m saying what he wants me to say, what I’m expected to say. Then I resume walking, on legs that don’t feel like my own.

The temperature rises dramatically as we near the door to the court. The buzzing is now deafening. Baghdatis bursts through first. He knows how much attention my retirement has been getting. He reads the papers. He expects to play the villain tonight. He thinks he’s prepared. I let him go, let him hear the buzzing turn to cheers. I let him think the crowd is cheering for both of us. Then I walk out. Now the cheers triple. Baghdatis turns and realizes the first cheer was for him, but this cheer is mine, all mine, which forces him to revise his expectations and reconsider what’s in store. Without hitting a single ball I’ve caused a major swing in his sense of well-being. A trick of the trade. An old-timer’s trick.

The crowd gets louder as we find our way to our chairs. It’s louder than I thought it would be, louder than I’ve ever heard it in New York. I keep my eyes lowered, let the noise wash over me. They love this moment; they love tennis. I wonder how they would feel if they knew my secret. I stare at the court. Always the most abnormal part of my life, the court is now the only space of normalcy in all this turmoil. The court, where I’ve felt so lonely and exposed, is where I now hope to find refuge from this emotional moment.

I CRUISE THROUGH THE FIRST SET, winning 6:4. The ball obeys my every command.

So does my back. My body feels warm, liquid. Cortisone and adrenaline, working together. I win the second set, 6:4. I see the finish line.

In the third set I start to tire. I lose focus and control. Baghdatis, meanwhile, changes his game plan. He plays with desperation, a more powerful drug than cortisone. He starts to live in the now. He takes risks, and every risk pays off. The ball now disobeys me and conspires with him. It consistently bounces his way, which gives him confidence. I see the confidence shining from his eyes. His initial despair has turned to hope. No, anger. He doesn’t admire me anymore. He hates me, and I hate him, and now we’re sneering and snarling and trying to wrest this thing from each other. The crowd feeds on our anger, shrieking, pounding their feet after every point. They’re not clapping their hands as much as slapping them, and it all sounds primitive and tribal.

He wins the third set, 6:3.

I can do nothing to slow the Baghdatis onslaught. On the contrary, it’s getting worse. He’s twenty-one, after all, just warming up. He’s found his rhythm, his reason for being out here, his right to be here, whereas I’ve burned through my second wind and I’m painfully aware of the clock inside my body. I don’t want a fifth set. I can’t handle a fifth set. My mortality now a factor, I start to take my own risks. I grab a 4:0 lead. I’m up two service breaks, and again the finish line is within sight, within reach. I feel the magnetic force, pulling me.

Then I feel the other force pushing. Baghdatis starts to play his best tennis of the year. He just remembered he’s number eight in the world. He pulls triggers on shots I didn’t know he had in his repertoire. I’ve set a perilously high standard, but now he meets me there, and exceeds me. He breaks me to go 4:1. He holds serve to go 4:2.

Here comes the biggest game of the match. If I win this game, I retake command of this set and reestablish in his mind - and mine - that he was fortunate to get one break back. If I lose, it’s 4:3, and everything resets. Our night will begin again. Though we’ve bludgeoned each other for ten rounds, if I lose this game the fight will start over. We play at a furious pace. He goes for broke, holds nothing back - wins the game.

He’s going to take this set. He’ll die before he loses this set. I know it and he knows it and everyone in this stadium knows it. Twenty minutes ago I was two games from winning and advancing. I’m now on the brink of collapse.

He wins the set, 7:5.

The fifth set begins. I’m serving, shaking, unsure my body can hold out for another ten minutes, facing a kid who seems to be getting younger and stronger with every point. I tell myself, Do not let it end this way. Of all ways, not this way, not giving up a two-set lead.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Адмирал Советского Союза
Адмирал Советского Союза

Николай Герасимович Кузнецов – адмирал Флота Советского Союза, один из тех, кому мы обязаны победой в Великой Отечественной войне. В 1939 г., по личному указанию Сталина, 34-летний Кузнецов был назначен народным комиссаром ВМФ СССР. Во время войны он входил в Ставку Верховного Главнокомандования, оперативно и энергично руководил флотом. За свои выдающиеся заслуги Н.Г. Кузнецов получил высшее воинское звание на флоте и стал Героем Советского Союза.В своей книге Н.Г. Кузнецов рассказывает о своем боевом пути начиная от Гражданской войны в Испании до окончательного разгрома гитлеровской Германии и поражения милитаристской Японии. Оборона Ханко, Либавы, Таллина, Одессы, Севастополя, Москвы, Ленинграда, Сталинграда, крупнейшие операции флотов на Севере, Балтике и Черном море – все это есть в книге легендарного советского адмирала. Кроме того, он вспоминает о своих встречах с высшими государственными, партийными и военными руководителями СССР, рассказывает о методах и стиле работы И.В. Сталина, Г.К. Жукова и многих других известных деятелей своего времени.Воспоминания впервые выходят в полном виде, ранее они никогда не издавались под одной обложкой.

Николай Герасимович Кузнецов

Биографии и Мемуары
100 великих гениев
100 великих гениев

Существует много определений гениальности. Например, Ньютон полагал, что гениальность – это терпение мысли, сосредоточенной в известном направлении. Гёте считал, что отличительная черта гениальности – умение духа распознать, что ему на пользу. Кант говорил, что гениальность – это талант изобретения того, чему нельзя научиться. То есть гению дано открыть нечто неведомое. Автор книги Р.К. Баландин попытался дать свое определение гениальности и составить свой рассказ о наиболее прославленных гениях человечества.Принцип классификации в книге простой – персоналии располагаются по роду занятий (особо выделены универсальные гении). Автор рассматривает достижения великих созидателей, прежде всего, в сфере религии, философии, искусства, литературы и науки, то есть в тех областях духа, где наиболее полно проявились их творческие способности. Раздел «Неведомый гений» призван показать, как много замечательных творцов остаются безымянными и как мало нам известно о них.

Рудольф Константинович Баландин

Биографии и Мемуары
100 великих интриг
100 великих интриг

Нередко политические интриги становятся главными двигателями истории. Заговоры, покушения, провокации, аресты, казни, бунты и военные перевороты – все эти события могут составлять только часть одной, хитро спланированной, интриги, начинавшейся с короткой записки, вовремя произнесенной фразы или многозначительного молчания во время важной беседы царствующих особ и закончившейся грандиозным сломом целой эпохи.Суд над Сократом, заговор Катилины, Цезарь и Клеопатра, интриги Мессалины, мрачная слава Старца Горы, заговор Пацци, Варфоломеевская ночь, убийство Валленштейна, таинственная смерть Людвига Баварского, загадки Нюрнбергского процесса… Об этом и многом другом рассказывает очередная книга серии.

Виктор Николаевич Еремин

Биографии и Мемуары / История / Энциклопедии / Образование и наука / Словари и Энциклопедии