Я заплакал по-настоящему, по-детски, навзрыд, то и дело, утирая с лица слёзы, и мне не было стыдно. Я плакал искренне, горько, от души. И от сердца, и от головы, и от тела тоже. От радости, грусти, стремительно схлынувшего страха, от боли безответной любви, внезапного прилива самоуважения, осознания крепкой человеческой привязанности к людям, а ещё от своего эгоизма и глупости, от неожиданной уверенности в собственных силах и многого другого, чего не мог выразить словами.
Я плакал от всего себя, чтобы раз и навсегда выплакать всё-всё без остатка, на всю большую предстоящую жизнь, в которой уже никогда не буду ребенком и не смогу позволить себе быть запутавшимся, неуверенным и слабым.
Перед самым носом возникли грязнющие ботинки. Так близко, что, утершись рукавом, поднял голову. Обычный, непримечательный человек, ровно такой, как все в этот момент. Серая одежда, вместо лица — размытый блик.
— Ты Никита?
Шмыгнув носом, я кивнул.
— Тебе просили передать, — он протянул сложенный белый листок.
Я развернул. Рисунок Яны: мы с Тифоном корчащиеся посреди улицы.
Хотел спросить, где сёстры, но этого человека уже не было.
Пожалуй, я согласен с Дятлом в том, что нет никаких общих законов Вселенной. Потому что она — система систем. А это значит, что любые конкретные понятия в её отношении теряют свой смысл. Вселенная не может быть нормальной или ненормальной, она — просто есть.
Универсум, summa rerum — «совокупность всего», объектов и явлений в их общем целом, объективная реальность во времени и пространстве.
На следующий день после пожара мы с Дятлом слегли с температурой.
«Наверное распарились, — сказала бабушка, — а потом без шапки пошли». Про пожар никто не знал до тех пор, пока папа не увидел в новостях Дятла на фоне пылающей высотки. И в этот раз влетело именно ему, причем сильно, хотя я сразу сказал, что мы вместе были. Но меня они ни разу не упрекнули, вероятно, потому что давая это своё интервью, Дятел ни много ни мало сказанул, что из пожара его спас брат. Приятно, конечно, но уж как-то очень пафосно.
Приехала мама. Зашла ко мне, села на кровать и давай твердить, что, мол, она не права, и что хотела, как лучше, а потом взяла и принялась просить прощения за то, что повела себя эгоистично и обо мне совсем не подумала. Это было очень чудно и даже неприятно. От такого признания моё самолюбие ничуть не потешилось, просто стало очень жалко её. По-нормальному жалко, по-хорошему. Ведь я тоже не хотел о ней думать и понимать. Я тоже вел себя эгоистично. Даже очень.
Одним словом, мы помирились. Совсем помирились, без всяких «но» и натянутостей. Потому что я честно рассказал, как хотел стать плохим ей назло. Мама очень смеялась и сказала, что у меня всё равно бы ничего не вышло, потому что во мне есть «правильный стержень» и голова на плечах, и если бы она не была во мне уверена, никогда не отпустила бы из дома.
За время болезни Дятел полностью вынес мне мозг своей математикой, однако, вернувшись в школу, исправить злосчастную двойку всё же удалось.
Шурочкина, не смотря на то, что Лёха послал их всех, заявление забрала. Зато Нинка выложила в Инсту те фотки с ЛЭП, где парни втроем стоя на ледяном ноябрьском ветру в одних трусах позировали ей под дулом пистолета, и такого успеха, по её словам, не было даже у календаря с обнаженными французскими пожарными.
Зоина мама пошла к юристам и выяснилось, что Дяде Гене она ничего не должна, потому что никаких нотариальных бумаг на тему выплат долга у них оформлено не было. Смурфика так и не нашли. Лёха сказал, что не видел, как он выходил из Башни, наверное, выскочил, когда началась суматоха с пожаром.
О дальнейшей судьбе близняшек я тоже не знал. Но пока во время болезни скучал дома, поднялся к Вениамину Германовичу, и показал Джейн рисунок Яны. Та долго и внимательно его разглядывала, а потом сказала, что он очень крутой и попросила посмотреть другие рисунки. Я ответил, что других нет, и автора тоже, и что я сам не знаю, зачем принес его.
Яров зашел ко мне через два дня после происшествия в Башне, и я очень обрадовался, увидев его. Тифон с Зоей находились ещё в больнице. С ними было всё в порядке, если не считать сломанных рёбер и каких-то незначительных ожогов у Трифонова, и в конце недели обоих должны были выписать.
Я велел Дятлу отвлечь бабушку на кухне, чтобы не приставала к Ярославу с расспросами. Хотя, на самом деле, хотел, чтобы это она отвлекла Дятла, так как чувствовал, что разговор намечается серьёзный.
Мы прошли в гостиную. Я усадил его на папин диван, а сам устроился в кресле напротив. От чая он отказался, и когда мы просто так сели друг напротив друга возникла странная пауза неловкости, будто мы совсем чужие люди и не знаем о чём говорить.
Лицо у него было печальное, глаза опущены в пол, тёмные брови нахмурены, руки сосредоточенно сцеплены в замок.
— У меня к тебе большая просьба. Но я не собираюсь брать с тебя обещание, что ты её обязательно выполнишь. Просто, если получится, будет круто.
— Хорошо, — сказал я. — Если получится, обязательно сделаю.