- Не отринь меня от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отними от меня-я-я-я! - ревет бас. - Возврати мне радость спасения Твоего и Духом Владычественным утверди меня-я-я-я!
Мрак колышется. Ник угадывает в нем высокую человеческую фигуру, широким шагом движущуюся по проходу.
- Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратя-я-я-ятся! - дорёвывает последний строки псалма бас, и в круг света вступает мужчина огромного роста, весь в черном, косматый, до самых глаз заросший густой бородищей.
Сжимая в руке суковатую палку с прикрученным алюминиевой проволокой позеленевшим медным крестом, незнакомец встает перед Бабаем, смотрит на него сверху вниз, гулко пристукивает посохом и заканчивает псалом на невероятно низкой ноте:
- А-а-а-а-м-м-ми-и-и-н-н-нь…
Глава пятая
- Еще один шизик. - Хал плюхается на пол возле Ника, профессора и Эн. - Слаб на башку народ, блин.
Цирк постепенно успокаивается. Люди укладываются, шикают на детей, Бабай возвращается к костру, заваливается на лежанку, закрывает глаза.
Возле вновь прибывшего хлопочут женщины, в основном пожилые - о чем-то спрашивают его тихими голосами, а он, задрав бороду, неразборчиво гудит в ответ колокольным басом. Ник следит за пришельцем, прикрыв глаза, и уже готовится соскользнуть в сонный омут, как вдруг бородач поднимается во весь свой немалый рост, выставив руку с посохом так, что крест оказывается высоко вверху, и провозглашает на весь Цирк:
- Господь послал рабам своим испытание! Помолимся, братья и сестры, как деды и прадеды наши молились. Отче наш, Иже еси на небесах…
И удивительное дело - никто не кричит на него, как на других шизиков, никто не выражает неудовольствие, что, мол, нельзя шуметь ночью, люди ведь спят - и все такое… Со смешанным чувством удивления и досады Ник наблюдает, как старухи вокруг пришельца начинают опускаться на колени, как взлетают руки с собранными в троеперстие пальцами. Многоголосый хор плывет над ареной:
- Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли-и-и…
Все новые и новые люди поднимаются со своих мест, присоединяясь к горстке молящихся. Голоса умножаются, взлетают под самый купол:
- Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго-о-о…
И все покрывает тяжелый бас бородача:
- А-а-а-а-м-м-ми-и-и-н-н-нь…
- Я этого монаха видала, - слышит Ник тихий говорок какой-то женщины, вместе с парой товарок устроившейся через три ряда от них. - В Раифском монастыре, на Пасху.
- Важный чин, небось? - спрашивает кто-то.
- Ну, важный или нет - не знаю, а только он во время крестного хода самую большую хоругву нес.
- Кому попало не доверят, - уверенно вмешивается в разговор еще один женский голос. - Бабы, а чего мы лежим-то? Айдате, помолимся с остальными. Без веры нельзя…
Женщины поднимаются, встают, поправляя лохмотья, повязывают головы тряпками и одна за другой начинают спускаться вниз, к арене.
- Не хочу оказаться провидцем, но явление данного человека может принести вред всей общине, - вдруг произносит профессор.
Он тоже не спит и, подобно Нику, следит за разворачивающимся внизу богослужением.
- Почему, Аркадий Иванович? - шепотом интересуется Ник.
- Нынешняя ситуация, молодой человек, как никакая другая располагает к религиозному фанатизму. Верующим нужен только толчок, запал, детонатор, если угодно. И все, взрыв. Жаль, что среди нас нет настоящего священника, грамотного и рассудительного батюшки, который смог бы дать окорот этому несчастному.
- А разве нужен этот самый… окорот?
- Наш гость явно не в себе, но его помешательство особого свойства. Не удивлюсь, если он имел душевное расстройство еще до… хм-хм, катастрофы.
- Братья и сестры! - басит на арене монах. - Помолимся теперь обо всех погибших и умерших, о детях, отцах, матерях и родных наших! Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшагося раба Твоего, брата нашего, сестры нашу, всяк имя свое скажи…
И десятки голосов вразнобой, торопливо частят, выкрикивая имена родственников.
- …отпущаяй грехи и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящым Тя, - Монах возвышает свой голос.
Нет, не голос это уже, а глас, гремящий на весь Цирк!
- Аще бо и согреши, но не отступи от Тебе, и несумненно во Отца и Сына и Святаго Духа, Бога Тя в Троице славимаго, верова, и Единицу в Троицу и Троицу в Единстве православно даже до последняго своего издыхания исповеда!
Кто-то из молящихся женщин вдруг громко вскрикивает, слышатся рыдания. Даже у мужчин увлажняются глаза. Монах воздевает руки к куполу, пучит безумные глаза и в экстазе заканчивает молитву:
- Но Ты Един еси кроме всякаго греха, и правда Твоя правда во веки, и Ты еси Един Бог милостей и щедрот, и человеколюбия, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Амии-и-и-и-инь!