Они сели рядом и завели тихий разговор, а скворечий щебет мало-помалу разгулялся вновь. Я поняла, что у меня нет никакого повода тревожиться в этой компании, потому что в том, что касалось сотоварищей-гостей, я была явно наделена защитной окраской. Их кратковременный первоначальный интерес ко мне сошел на нет, словно меня там и не было, а потому я могла теперь держаться особняком и просто наблюдать их ужимки. Всевозможные вечеринки для людей моего возраста, которые я посетила за последний год, поверьте, раздражали меня гораздо сильнее, ведь там я знала, что должна играть роль, так сказать, отрабатывать свой хлеб, стараясь быть по возможности занимательной. Но здесь, где я снова оказалась ребенком среди пожилых людей, мне как ребенку надлежало быть видимой, но не слышимой. Обводя глазами комнату, я задавалась вопросом: где же те специально приглашенные для нас с Полли молодые мужчины, о которых писала леди Монтдор? Возможно, они еще не приехали, так как определенно среди присутствующих молодежи не наблюдалось. Я бы сказала, что всем было хорошо за тридцать, и все были, вероятно, женаты, но вычислить супружеские пары не представлялось возможным, потому что все они общались друг с другом так, словно были друг на друге женаты – во всяком случае, мои тетки такими голосами и с такой нежностью обращались исключительно к своим мужьям.
– Соня, Советеры еще не прибыли? – спросил лорд Монтдор, подходя за второй чашкой чаю.
Среди женщин произошло оживление. Они повернули головы, словно собаки, почуявшие, как разворачивают плитку шоколада.
– Советеры? Вы имеете в виду Фабриса? Не может быть, чтобы он женился. Я бы несказанно удивилась.
– Нет, нет, конечно, нет. Он привозит погостить свою матушку. Она бывшая пассия Монтдора… я ее никогда не видела, да и Монтдор не видел лет сорок. Конечно же, мы всегда знали Фабриса, он приезжал к нам в Индию. Он такой занятный, очаровательное создание. Он был очень сильно увлечен маленькой Рани из Равальпура, на самом деле, утверждают, что ее последний ребенок…
– Соня! – довольно резко одернул ее лорд Монтдор, но она не обратила абсолютно никакого внимания.
– Отвратительный старик этот раджа, я только надеюсь, что все было так. Бедные создания, один ребенок за другим, невозможно не испытывать к ним жалость, как к маленьким птичкам, знаете ли. Я ходила навещать тех, что были в затворничестве, и, конечно же, они меня просто обожали, это было воистину трогательно.
Объявили о прибытии леди Патриции Дугдейл. Я время от времени видела Дугдейлов, пока Монтдоры находились за границей, потому что они соседствовали с Алконли. И хотя мой дядя Мэттью ни в коем случае не поощрял соседей, не в его власти было всецело подавить их и помешать появляться на охоте, местных стипль-чезах, оксфордской платформе к поезду 9.10 и пэддингтонской – к поезду 4.45, либо на Мерлинфордском рынке. Кроме того, Дугдейлы привозили своих друзей в Алконли на танцевальные вечера, которые устраивала тетя Сэди, когда Луиза и Линда стали выезжать, и подарили Луизе на свадьбу старинную подушечку для булавок, забавно тяжелую, поскольку внутри был свинец. Романтичная Луиза, решившая, что подушечка так тяжела, потому что набита золотом («Чьи-то сбережения, тебе не кажется?»), распорола ее маникюрными ножничками и обнаружила только свинец, в результате ни один из ее свадебных подарков нельзя было показать из опасения задеть чувства леди Патриции.
Леди Патриция была превосходным примером преходящей красоты. Когда-то у нее было такое же лицо, как у Полли. Но белокурые волосы поседели, а белая кожа – пожелтела, так что выглядела она, как классическая статуя, стоящая на открытом воздухе, с шапкой снега на голове и попорченными сыростью чертами. Тетя Сэди говорила, что они с Малышом считались самой красивой парой в Лондоне, но это было, вероятно, много лет назад, пятьдесят или около того, и жизнь для них скоро кончится. Жизнь леди Патриции была полна печали и страдания, печали в браке и страдания в печени. (Конечно, я сейчас цитирую Дэви.) Она была страстно влюблена в Малыша, который был моложе ее на несколько лет, и полагают, что он женился, потому что не мог сопротивляться родству с высокочтимой им семьей Хэмптон. Великой скорбью его жизни была бездетность, ведь он имел заветную мечту завести полный дом маленьких полу-Хэмптонов, и люди говорили, что разочарование пошатнуло его душевное равновесие, но племянница Полли явно пробуждала в нем отцовские чувства, и он был к ней чрезвычайно привязан.
– Где Малыш? – спросила леди Патриция, в обычной английской манере поприветствовав людей, которые собрались у камина, и помахав перчатками или сдержанно улыбнувшись тем, кто сидел дальше. На ней была фетровая шляпа, добротный твидовый костюм, шелковые чулки и прекрасно начищенные туфли из телячьей кожи.
– Хорошо бы они пришли, – сказала леди Монтдор. – Я хочу, чтобы он помог мне со столом. Он играет в бильярд с Полли… я передала ему через Рори… О, вот и они.