Мой лендлорд — так называемый интеллигент в n-ном поколении, доктор каких-то наук. Не будучи самородком, он нашел в себе здравомыслие, по крайней мере, не расплескать наследия пращуров. Начав карьеру в науке, то есть встав на расчищенный путь, который начали торить еще его деды (что, в смысле преемственности, крайне редко для нашего почти вгладь выбритого отечества), — деды, сделавшие солидную научную карьеру как раз в те времена, когда менее удачливая половина страны неосмотрительно гнила по лагерям, — он, мой лендлорд, повлекся по их следам — и уже никогда не высовывал своего носа из этой уютной штробы. Чтобы (в условиях безумнной страны) достичь таких позиций, я полагаю, надо как минимум «уметь себя вести правильно», «быть осмотрительным». И он, мой лендлорд, используя эту ценнейшую, перешедшую ему по наследству способность, на службе лавирует правильно. Но со мной он не напрягается. Зачем? Ведь надо же ему когда-нибудь и отдыхать от навязанной интеллигентности!..
Когда он уже ушел, я понял: мое излучение жизни настолько ослабло, что даже такое, по сути, бессильное существо легко и просто взяло со мной хамский тон. То же самое происходит, кстати, в живой природе… Когда большое животное предсмертно ослабевает, твари помельче — наземные, пернатые, насекомые — даже на значительном расстоянии начинают четко и незамедлительно чувствовать это ослабление в излучении его жизненных импульсов. А когда тигр уже лежит не вставая, шакалы, грифы и прочие трупоеды, ничуть не боясь, подбираются к нему совсем близко…
Если бы я строил планы на будущее, то действительно спросил бы себя: что же дальше? Ведь если этот профессорский сын и внук, имеющий в сестрах талантливую (и нищую) художницу, а в братьях — талантливого (и нищего) музыканта, а в бывших женах — дам, отчасти не чуждых изящного (искусствоведш, театроведш и пр.), — ведь если даже он не имеет к художнику ни понимания, ни уважения, ни просто сочувствия — что ждатъ от остальных?
Но я, конечно, не задал себе такого вопроса.
Мне было легче уже оттого, что я, слава богу, могу вернуться к моему Трактату.
Я решил более не переводить суть ответов в разъяснительный план. В конце концов — я твердо в это верил, — что толковательная их суть уже четко сфотографирована моим подсознанием, нужно лишь время, причем не обязательно земное, чтобы эта пленка оказалась проявлена. И я решил не ломать голову над одним словом, а брать всю строку целиком. Затем, если понадобится, прочесть фрагмент.
Вопрос: Мог ли я избежать трехзначного числа женщин? (Стр. 222, строка 22 сверху.)
Ответ: <эксгибиционистским образом наружу. Красота лебедя… Лебедь есть не что иное>
Весь фрагмент был таков:
< …Красота лебедя — это наши фантазии, настроенные изначально на то, чтобы находить красоту в голой отлаженной функциональности. В этом смысле особенно показателен парижский Центр Помпиду с техническими коммуникациями, вынесенными эксгибиционистским образом наружу. Красота лебедя… Лебедь есть не что иное, как плоскодонная миска с наружной, непропорционально длинной трубкой-кишкой, предназначенной, чтобы высматривать дальний корм, умерщвлять его и отправлять для переваривания в ту же миску. На самом конце этой трубки насажена уродливо-маленькая головка с сильной оптической системой и входом в ротовую полость. >
Мне захотелось прочесть дальше:
<Я понимаю, что человек влюбленный, здоровый, счастливый владеет совсем обратной связью причин и следствий. Он уверен, что Гастер лебедя — вовсе не царь, а наоборот — подданный его, лебедевой красоты, да и вообще красоты мира. Разве я не понимаю этой логики?
Но надо понять и меня. Например, я знаю, что, случись мне реально разрезать от голода свою руку и глотать, с голода, свою кровь — критик и литературовед в один голос скажут: «Это уже было у Гамсуна».
Такое отнимает последние силы, и мне трудно разглядеть красоту лебедя. >
Вопрос: Следовало ли мне продолжать мои занятия с красной глиной? (Стр. 1.000, строка 3 сверху.)
Ответ: <наедине с равнодушным осознанием моего поражения в этом мире>
Весь фрагмент:
< … Я остаюсь наедине с равнодушным осознанием моего поражения в этом мире безостановочного взаимопожирания, где у меня легко отнимали мой корм, оставляя в день одну рыбешку из тридцати, где у меня отнимали мозг мой и душу, вынужденных рабски вламывать на добывание остальных двадцати девяти рыб, а значит бесстыдно отнимали самое ценное, бесценное — первое и последнее, что есть у живого существа, — краткое земное время, — но даже и на том кратчайшем отрезке, который мне был оставлен, у меня оказалась отнятой способность воспринимать красоту. А ведь я, словно Aнгел Смерти, был с самого детства покрыт широко открытыми глазами — с макушки до пят, — они различали красоту в навозной жиже так же ясно, как солнце в сквозных небесах… >
Вопрос: Было ли неизбежно то, что было? (Стр. 666, строка 9 снизу.)
Ответ: <обращено к убийствам — прямым или замаскированным — всё это>
Весь фрагмент: