Приближался рассвет.Еще до первых лучей солнца мы услыхали где-то на юге грохот канонады. Прикинув направление, мы поняли, что бой идет где-то возле Уйшуни. Так оно и было: красные, двинувшись вперед, попали под фланговый огонь артиллерии. Затем загрохотыло посильнее, – в бой, как стало известно позже, вступила 34-я дивизия, атаковавшая заледеневших большевичков по всему фронту. Пора было шевелиться и нам.
Штабс-капитан Дьяков решил, несмотря на рану, лично возглавить атаку. Я вполне его понимал, – это куда интереснее, чем скучать у костра во второй линии окопов. Тем временем наши соседи, Виленский полк, тоже оживились, но мы держали форс и вышли из окопов первыми. Они, впрочем, быстро нас догнали.
Мы шли молча, даже не сняв винтовки с плеч. С этим можно было не спешить, до красных было еще несколько сот метров. Краснопузые за ночь очумели настолько, что почти не стреляли. Хлтя даже если бы и стреляли, это бы не очень им помогло. Итак, мы шли молча, и какой-то капитан Виленского полка, шедший слева, закричал нам вполен генеральским тоном: «Сорокинцы! Па-а-ачему без песни?!»
Замечание было дельным. Я посмотрел по сторонам. Обычно начинал Володя Дидковский, у него был сильный баритон… И тут невдалеке кто-то запел, запел несильно, но чисто. Пел поручик Голуб. Мы подхватили, затем запели офицеры Виленского полка, и получилось очень неплохо даже без спевки. Надеюсь, красные успели получить удовольствие от нашего любимого романса, прежде чем штабс-капитан Дьяков скомандовал «В штыки!», и мы перешли на быстрый шаг, выбирая себе каждый по мишени.
Бежали они быстро, даже быстрее, чем предыдущим днем. Боюсь, многие на таком морозе простудили себе легкие. Остается надеяться, что в их будущих хамских фалангстерах будет достаточно санаториев. С бесплатной воблой, само собой.
Итак, они драпали во все лопатки, и тут сзади нас послышался топот, – это нагоняла нас конница Морозова. Мы пропустили их вперед и немного полюбовались, так сказать, рубкой лозы в чистом поле. Морозовцы рубят красиво, так, чтобы не загружать большевистские санатории лишней работой. Тут оставалось перекурить и возвращаться к нашим кострам в траншею. Дело было сделано, морозовцы погнали красных героев на юг, навстречу штыкам 34-й дивизии.
К часу дня все было кончено, и несколько сот бабуинов без орудий, пулеметов и даже без винтовок пробежало мимо нас в обратном направлении. Мы просвистели им вслед, и на этом знаменитый теперь бой на перкопском першейке завершился. Именно тогда вес Крым прочитал легендарную телеграмму Якова Александровича: «Тыловая сволочь сможет слезать с чемоданов». Тыловая сволочь, конечно, обиделась, но с чемоданов слезла.
Вскоре мы вернулись обратно на наш хутор. Штабс-капитан Дьяков несколько раз съездил на перевязку в Мурза-Каяш, но все обошлось, благо его супруга умела создавать необходимый комфорт в любых условиях. У нас радости были поскромнее: мы достали в Таганаше две бутылки спиритуса вини, и поручик Успенский, вспомнив студенческую молодость, приготовил превосходный настой на крымских травах. С удовольствием привел бы тут рецепт, но поручик Успенский держит его при себе.
Все это было очень приятно, тем более, наступила оперативная пауза. Красные вновь подползли к першейку, но Перекоп не атаковали, вероятно, перечитывая в эти дни своего Маркса в поисках нужной рекомендации. Господин Маркс, однако, не мог подсказать им ничего более дельного, чем снова атаковать перешеек. В конце концов они дважды полезли рогами вперед, но по рогам же и получили. 34-я дивизия вполне справлялась сама.
31 января я отметил в дневнике резкое похолодание. Казалось бы, мороз и так был хоть куда, но в тот день похолодало круто, мы старались не выходить из натопленных хат, а поручик Успенский достал где-то гусиного жира и приставал ко всем, требуя, чтобы мазали этой пакостью лица. Впрочем, действительно помогало.
В эти дни произошла история, прямо связанная с похолоданием. Как-то,намазавшись гусиным жиром, мы втроем – я, поручик Успенский и штабс-капитан Дьяков – отправились в Мурза Каяш. Штабс-капитану Дьякову нужно было повидать генерала Андгуладзе, а мы решили сотавить ему компанию. В Мурза-Каяш мы нос к носу столкнулись с Яковом Александровичем, который как раз выходил из штаба. Мы поздоровались, и поручик Успенский, никогда не отличавшийся особой скромностью, начал расспрашивать командующего о всякой всячине. Несмотря на мороз, Яков Александрович выглядел бодрым, куда лучше, чем в Мелитополе. Он все отшучивался, а затем предложил нам покататься. Мы, ясное дело, согласились, предупредили штабс-капитана Дьякова, который, само собой, не стал возражать, и, усевшись в подводу, поехали к Сивашу. На нашем хуторе мы позаимствовали еще одну подводу, нагрузили оба транспорта битым камнем и не спеша потрусили к морю. Заодно поручик Успенский успел прихватить оставшуюся у нас бутылку настоя.