Оба они были столь сильно заняты какими-то думами, что даже не взглянули друг на друга. Первый, да и то мимолетный взгляд девушка бросила на священника, лишь возвращаясь, когда ее бесцеремонно выпихнул назад на лестницу рябой дружинник.
– А я говорю, нет Глеба Володимировича и все. Ишь ходят тут всякие, а вчера глянули, ан бронь дедову у князя нашего утянули. Известно, вещь дорогая, каждый мог стянуть. Тоже, поди, какие-нибудь калики перехожие татьбу эту и учинили.
– Где же он? – упрямилась девушка, не желая просто так поддаваться грубому нажиму парня.
– Где, – передразнил рябой и неожиданно для себя смилостивился, пояснил: – Ждать надо. Час назад по порубам пошел. Проведать, стало быть, как воры и тати поживают.
– И сколь ждать? – не отставала шустрая деваха.
– Ну, изрядно. Он быстро оттуда не возвращается.
– Тогда я прямо тут и обожду, – заявила бойкая девица, тут же усевшись на самую верхнюю ступеньку.
Такая наглость парню не понравилась, и он легонько, но с достаточной силой, подпихнул ее сапогом:
– Чай, не лавка тебе. Вон спускайся и на приступок садись, ежели желаешь.
Девушка пошатнулась и обязательно упала бы, если бы не один из вооруженных дружинников, спокойно поднимавшийся наверх и успевший не только ловко подхватить девушку, но и на один короткий миг крепко прижать к своей груди.
Впрочем, он тут же смущенно выпустил ее и, виновато улыбнувшись, посоветовал:
– Ступеньки крутехоньки, так что ты, лапушка, поостерегись порхать так резво.
– Лапушка у гуся в подружках ходит, – зло огрызнулась девица, настроенная почему-то непримиримо враждебно и с явным намерением поругаться, причем все равно с кем.
– Вот тебе и раз, – опешил от неожиданной агрессии дружинник, а рябой парень, стоящий на верхнем крыльце, весело захохотал, заметив восхищенно:
– Ну не язык, а сабля вострая, – и, уже закончив веселиться, не преминул ободрить отчаянную девку: – Так его, красавица. А то он привык, что баской[40] на рожу, да цельными днями только баб и щупает. – И вновь заливисто и гулко захохотал.
– А ты тоже не больно-то здесь, – обратилась уже к рябому парню девка. Дружинник молчал, глядя на нее во все глаза, а ей очень хотелось услышать острое ответное словцо, чтобы соперник показал себя тоже умеющим не лезть за словом в карман, или, правильнее будет сказать, в калиту, поскольку до карманов мысль человека в ту пору еще не додумалась.
– Сейчас стадо кобылиц из конюшен княжьих прискачет, небось, по-иному запоешь, – злорадно сообщила она рябому.
– Как кобылиц? Как так из конюшен? Зачем? – не понял тот.
– Да ржешь ты зазывно, как жеребец стоялый. Они ужо давно, поди, услыхали, стало быть, вот-вот прискачут.
– А вот я спущусь к одной языкатой да укорочу малость то, чем она стрекочет без конца, – пригрозил рябой, но спускаться не пожелал.
– Нетушки. Лучше расплющь его, на это я согласна, – прищурившись, не заставила она себя ждать с ответом.
– Да я бы вмиг, только за молотком идти лень, – продолжил рябой словесную дуэль.
– А голова на что? – лениво протянула девка. – Ею и долби. Все равно она у тебя более ни на что не годна.
– Вот дурная баба, – с восхищением выдохнул парень и пояснил: – А есть-то я чем же буду? Опять же шапку таскать на чем?
– Так ты ею уже стукал, и ничего не стряслось, – не унималась она. – Вон какие гвозди железные вбивал, аж следы по всей морде остались.
Явный намек на ямочки от оспин, и впрямь усыпавшие все лицо, всерьез разозлил рябого, а тот уже вознамерился спуститься и впрямь задать трепку не в меру говорливой девке. Но тут еле приметная тяжелая дверь, расположенная очень низко, у самой земли, с тягучим скрипом медленно отворилась, и из нее вышел невысокий худощавый человек, одетый во все черное, включая сапоги. Лишь алого сукна корзно, в которое он, невзирая на жаркое июльское солнце, зябко кутался, оставалось единственным, радующим глаз исключением из хмурого темного одеяния.
Следом за ним вынырнул здоровенный детина с одутловатым, мучнисто-белым жирным лицом и принялся тут же запирать дверь на засовы, вдевая в дужку каждого по огромному, с полпуда весом, висячему замку и сноровисто запирая их столь же огромными ключами.
– Вот видишь, какое подлое создание – человек. Ни единому верить нельзя, – обратился человек в алом корзне к детине, продолжавшему возиться с замками. – Он же брат мой единокровный, которого я выкормил, выпестовал, вынянчил, и туда же – лжа голимая на каждом слове.