– Почему не искали? Искали, и не раз… Последняя по времени поисковая экспедиция приезжала лет пять-шесть назад. Насколько мне известно, их поиски особым успехом не увенчались. Костел Святой Анны превращен в руины, поросшие сорняками в человеческий рост. Прошли годы – где там что было, теперь и не разберешь. Говорю же, здешняя земля не спешит раскрывать перед людьми свои тайны…
13
Из всех домашних дел Маруся больше всего любила мыть посуду. Во-первых, вид отмытых до скрипа тарелок доставлял ей эстетическое удовольствие, а во-вторых, мытье посуды, как и вязание, давало возможность беспрепятственно предаваться собственным мыслям и чувствам. Вот и сейчас, ополаскивая чашку, она обдумывала недавний разговор с Полевым. История побега его друга Семена из плена настолько впечатлила Марусю, что перед ее глазами снова и снова прокручивались леденящие душу кадры: вот изможденные до предела люди долбят кирками мерзлую землю, греют руки о железную кружку с кипятком, сидя на гнилой соломе, бредут по улице, с тревогой прислушиваясь к вою сирены… А вот один из них из последних сил бежит по кривому узкому переулку, спасаясь от ожидаемой погони, и его сердце бешено колотится, вырываясь из груди…
В этот момент кто-то сзади взял Марусю за плечи. Оглушительно взвизгнув, она схватилась за стоявшую рядом на плите сковородку.
– Митька! Напугал, чертенок! А если б я тебя с перепугу сковородкой огрела?!
– Сама бы потом и лечила, – хихикнул довольный произведенным эффектом Митька Кузнецов. – Марусь, а ты здорова визжать! Любой из девчонок в нашем классе сто очков вперед дашь!
– Сомнительное достоинство, – хмыкнула Маруся, – но ты лучше судьбу, то есть мою выдержку, не испытывай, ладно?
– Ага, – подозрительно легко согласился Митька.
– Ну, рассказывай, как дела, что нового? Что мнешься? Двоек много нахватал?
– Не-а, – видно было, что Митьке очень хочется что-то ей рассказать, но он по каким-то причинам колебался. Наконец желание поделиться победило. – Марусь, а ты никому не скажешь?
– Могила! – торжественно пообещала Маруся.
– Я видел его…
– Кого?
– Призрака. Ну, на развалинах, – пояснил Митька в ответ на непонимающий Марусин взгляд.
– Призрака? И… как он выглядит? – Маруся закрутила кран и вытерла руки полотенчиком.
– Ну как… обыкновенно, – пожал плечами Митька. – В форме этой, как ее… в немецкой.
Можно было подумать, что он в своей жизни перевидал уже тьму-тьмущую призраков. Одним больше, одним меньше, делов-то!
– Призрак в немецкой форме? Мить, хорош сочинять!
– Ничего я не сочиняю! – обиделся Митька. – Вадька говорит, его бабка, когда еще жива была, рассказывала, что по ночам из подземелий выбирается наружу убитый немецкий офицер. И бродит, бродит… Его тридцать лет назад там, в подземелье, лопатой зарубили, вот ему с тех пор под землей и не сидится!
– Ужас, – сказала Маруся.
– Та не, он не такой уж и страшный, – заверил Митька. – Мы с пацанами, правда, издали его видели, близко не подходили…
– Какая каша у тебя в голове, Митя! Немецкий офицер, убитый лопатой, надо же! Выбирается из подземелья! И где, интересно, вы его видели?
– Так на развалинах же! На развалинах за парком, недалеко от госпиталя твоего! Пацаны рассказали, что еще летом засаду на призрака устраивали, но летом там в засаде не высидишь.
– Это еще почему?
– Пацаны жаловались, что там комарья много, и злющие такие, только сунься – до смерти закусают!.. Так, ладно, я пошел, мне еще надо это… уроки доделать, вот! Смотри, о призраке никому не рассказывай, ты слово дала!..
Ох, Митька, Митька. Митькин секрет, невзирая на всю его завиральность, Марусю озадачил. Она, конечно, знала место, о котором он говорил. К слову, это были развалины того самого костела Святой Анны, около которого, как следовало из рассказа Полевого, в последние месяцы войны закапывали какие-то тяжелые ящики. А если допустить, что эти развалины действительно связаны с какой-то тайной?
Хорошо, но откуда там взяться… комарам?
Утерянные архивы, тайные лаборатории, в которых изучались магия и оккультизм, зарытые в землю несметные сокровища, сверхсекретные коды доступа… Ивану Трофимовичу нужно романы писать – на таком-то богатейшем материале! Или мемуары. Или и то, и другое. Надо ему посоветовать, думала Маруся, сидя вечером со спицами и клубком пряжи под любимым оранжевым торшером. Перед тем, как взять в руки вязание, она долго любовалась разложенными на диване фотографиями, которые наконец-то забрала из фотоателье. Фотограф Василий Ионович Гвоздарев не преувеличивал, Маруся на его фото получилась превосходно. Взгляд, улыбка… Глаз не оторвать! Самой Марусе казалось, что лучше, чем в жизни. Несколько снимков оказались не черно-белыми, а с коричневым оттенком – кажется, этот цвет называется «сепия». Папа как-то учил Марусю тонировать фотографии: они строго по рецепту из справочника смешивали реактивы, делали раствор и вымачивали в нем готовые отпечатки, добиваясь нужного оттенка… Тонированные фотографии понравились Марусе даже больше: сепия придавала снимкам особый шарм. Папа и мама с бабушкой наверняка будут очень довольны.