На дворе становилось светлее, но до того, как откроется «Пункт приема стеклотары», еще надо было ждать. И он, чтобы не терять зря время, пошел к другим ящикам. Надежды что-то найти особой не было, но все-таки… В соседнем и в следующем за ним он ничего не нашел, зато в третьем под смятой грязной газетой лежала бутылка от кефира, и он с радостью достал ее. Бутылка была немытая, с немного отбитым стеклом на горлышке, но, может, удастся ее сдать. Приемщика из этой стеклотары он немного знал, хоть тот и не всегда шел ему навстречу. Может, если попросить… Вообще у него было много знакомых приемщиков, продавщиц, уборщиц и грузчиков, но это не всегда шло на пользу. Некоторые так относились к нему, что лучше бы вообще не знать их. Впрочем, как и многих других жителей этого большого дома. Он сам мало кого помнил и знал, но его знали дворничихи — самое ненавистное племя. Они даже милицию напускали на него. А за что? Что он кому сделал плохого? Последнее лето он даже не заходил в подъезды, тайно ночевал в подвале, куда заползал в полночь и старался как можно раньше выйти оттуда. Не заходил и в магазины — не было с чем зайти. Он был бездомный, бесквартирный, — самый настоящий бомж. Только разве что человек, который хотел есть. А иногда — и выпить…
Бутылку от кефира надо было вымыть, и он пошел к ступенькам в подвал. Войти туда нужно было незаметно, потому что уже светало и его могли заметить дворничихи. Одна уже скребла лопатой возле третьего подъезда. Это была самая старательная, но и самая злая. Другие, возможно, еще спали, они придут к своим подъездам, когда труженики-жильцы отправятся на работу. Нагибаясь, чтобы его не заметили, Казак подошел к обитым жестью дверям, и тут к нему подбежала Тюня, дворовая сучечка, еще с прошлой весны дружившая с ним. Была она маленькая и серенькая, как мышка, с черненькими внимательными глазками, взглядом которых высказывала все: и просьбу, и благодарность, и восторг. Казак бережно отломил ей кусочек хлеба — на, ешь, а сам снял с пробоя незамкнутый ржавый замок и проник в темноту подвала. Он знал, куда идти, но чтобы не рисковать деликатною ношей, оставил пакет у дверей и с молочной бутылкой начал наощупь пробираться в угол, где была та труба, из которой капала вода.
Конечно, в темноте трудно было отмыть эту бутылку, он долго тряс ее и тер пальцами вокруг горлышка. Теперь он думал только об одном: сколько он получит? Цены ведь все время растут, может, и бутылки стали дороже? Это было очень важно, потому что у него уже созрел гениальный замысел, который, похоже, было легко осуществить. Но додумать его да конца он пока еще не решался: все было заманчиво, но неопределенно. Вымыв бутылку, он так же ощупью протиснулся мимо теплого стояка в другой угол и там, согнувшись, выцарапал ногтем из щели в бетонной стене сложенную несколько раз бумажку. Это была его заначка, денежная купюра, которую он берег еще с осени. Если к ней добавить вырученное за бутылки… Тогда уже можно порассуждать серьезно.
Когда он вылез из подвала, Тюня сидела на ступеньках — ждала. Хлеб она, конечно же, съела и снова умоляющим взглядом смотрела на него. Но это уже было нахальством: он сам хотел есть, но пока не позволял себе. У него были куда более серьезные намерения.
Уже совсем стало светло, и можно было идти к «Пункту приема стеклотары», занимать очередь. Без очереди там не пролезешь, люди злые, без похмелья с утра никого не пропустят к прилавку, не обращая внимания на то, знакомый ты или нет. На той неделе не пропустили и героя, хотя на стене давно висит объявление, что герои совсоюза и соцтруда обслуживаются без очереди. Тому тогда сказали: откуда видно, что ты герой? Мало ли что каждый может выдумать, а ты предъяви документы. Тот послушал и плюнул, после обеда, рассказывали, прислал жену бутылки сдавать. Но после обеда у приемщика уже закончились деньги. Вот такие теперь порядки…
Хорошо еще, что он, Казак, — не герой, не делец, не номенклатурщик, поэтому и обиды у него небольшие. Как и радости. И удачи. Чтобы вот только хватило на одну бутылочку…
Пока Казаку везло. Правда, пункт был еще закрыт, но очередь у дверей собралась небольшая — человек десять. Большинство из них стояли молча, слушая, как две бабы потихоньку рассказывали друг дружке о своих мужиках: и пьют, и бьют, и за детьми не смотрят, и еще много чего. Казак не любил эти разговоры, сам мог кое-что рассказать о таких вот бабах. Хотя бы о своей жене, которая выжила его из квартиры да еще под суд подвела… Он в это время с интересом слушал радио. Через закрытые двери был слышен голос, сообщающий о землетрясении где-то на Востоке, о гибели людей, о потерях в сотни миллионов долларов. Это была катастрофа, и люди в очереди притихли от этой новости, даже вроде бы подобрели.
Казаку посчастливилось и закурить, может, впервые за последние недели. Стоявший рядом молодой парень, еще пьяноватый, видимо, после вчерашнего, с большим чубом волос и громким голосом кого-то очень напоминал, а кого — Казак не мог припомнить, сколько ни всматривался в него. Парень заметил это.