Со слов Жуйовича Лаврентьев составил срочную телеграмму в Москву. В отличие от лаконичного и сухого югославского отчета о заседании у Тито, она написана гораздо более красочно и вместе с тем гораздо более пристрастно.
Например, если Тито говорил, что совершил ошибку, не информировав заранее Москву о намерении послать дивизию в Албанию, то в телеграмме Лаврентьева указывалось, что он сейчас уже «не уверен, нужно ли было вообще уведомлять Советский Союз по этому вопросу». Слова Тито об экономических трениях с Москвой звучали так: «Оказывается, Советский Союз хочет экономически захватить Югославию. Он (Тито. —
7 марта Молотов поручил Лаврентьеву сообщить Жуйовичу, что «ЦК нашей партии благодарит т. Жуйовича, считая, что он делает хорошее дело как для Советского Союза, так и для народа Югославии, разоблачая мнимых друзей Советского Союза из югославского ЦК».
Лаврентьев продолжал передавать информацию. Его главным источником по-прежнему оставался Жуйович. Он, например, советовал Москве через посла, как эффективнее всего «разоблачить» Тито. Лучше всего, по его мнению, было бы поставить вопрос о присоединении Югославии к СССР, и Тито не смог бы отклонить это предложение, «не разоблачив себя». Но такую идею не позволяет осуществить международная обстановка, поэтому, считал Жуйович, может быть, лучше пригласить его и югославскую делегацию в Москву для открытого разговора. Если они будут отрекаться, тогда Жуйович согласен выступить с разоблачениями Тито.
Сам Жуйович признался, что у него бродят даже такие мысли: «Уж не договорились ли между собой Тито и англо-американцы…» Чуть позже он сообщал, что «Тито и другие вынашивают мысль своего теоретического обоснования построения социализма новым путем и что Югославия является примером такого развития. Поэтому проявляется стремление оторваться от Советского Союза, а также проявляется настроение охаивания положения в СССР»[327].
Югославы понятия не имели, что все их секретные обсуждения известны Москве. Это видно по встрече Тито и Лаврентьева, которая состоялась 11 марта. Тито сыпал недоуменными вопросами. Почему СССР отказывается заключить с Югославией торговое соглашение? Что означал странный тост посланника Гагаринова? Почему у советских товарищей не нашла положительного ответа просьба Югославии о строительстве ее военно-морского флота в СССР? Может быть, в СССР чем-то недовольны Югославией? Но ведь даже, заметил Тито, в одной семье бывают неполадки между братьями.
Интересные детали вспоминает тогдашний корреспондент ТАСС в Белграде Л. Латышев: «Сообщения из Белграда тогда печатались в советских газетах практически ежедневно. Интерес к происходящему в Югославии и вокруг нее был огромным. Но в начале 1948 года наши корреспонденции все реже стали появляться в газетах, а потом и вовсе исчезли… В редакции лишь говорили: „Давай присылай информацию“. Я присылал, но положение не менялось»[328].
18 марта раздался первый удар грома. Москва объявила, что отзывает из Югославии всех своих военных и гражданских специалистов — потому что они окружены «недружелюбием». Тито был очень взволнован и попытался доказать, что произошло какое-то недоразумение. Он просил советское правительство «откровенно» сообщить, «в чем здесь дело», и указать на то, что, по его мнению, не соответствует хорошим отношениям между двумя странами[329].
Когда Тито писал свое письмо, то не мог знать, что днем раньше, 19 марта, секретарю ЦК Суслову была подана записка «Об антимарксистских установках руководителей Югославии в вопросах внутренней и внешней политики». В ней Тито и его соратники обвинялись в игнорировании марксистско-ленинской теории, проявлении недружелюбного отношения к СССР и ВКП(б), оппортунизме по отношению к кулачеству, переоценке своих достижений строительства социализма, а также в том, что они допускают элементы авантюризма во внешней политике, претендуя на руководящую роль на Балканах и в придунайских странах и отрицают роль СССР как решающей силы лагеря народной демократии и социализма[330]. Таким образом, в бой против Тито готовилась вступить «тяжелая идеологическая артиллерия».