– Кажинное утро то же самое, – отвечал нищий, – батюшка служит только раннюю обедню, и всегда столько народа; все знают, что с вечера приезжать надо, а то и не попадешь к о. Иоанну.
Часы перед литургией читал сам о. Иоанн, N сейчас же узнал этот характерный голос, который трудно забыть, если раз его слышал. Каждое слово раздавалось отчетливо во всех углах храма. Сердце Петра Ермолаевича преисполнилось таким умилением, что он страстно хотел обнять весь мир, всех врагов своих, всех молившихся в этом храме… Глаза наполнились слезами, но это были слезы радости…
Литургию служил о. Иоанн без дьякона, сам выходя на амвон для провозглашения ектений. Движения иерея были порывисты, быстры, но проникнуты глубоким благоговением.
Когда кончилось богослужение, народ не «повалил из церкви», как всегда бывает при «шапочном разборе». Напротив, все остались на своих местах и только ближе столпились около амвона. Каждый ждал… Кто благословения, кто исповеди, кто имел просьбу к батюшке, словом, у всех было какое-нибудь дело.
– Где же тут мне увидеть батюшку, – думал N, – тысяча человек его ждет. Тут и протиснуться-то нет возможности. А батюшка велел прийти мне в собор.
N потерял уже было надежду получить благословение о. Иоанна, как увидел его на амвоне. Батюшка снял облачение и был в рясе с большим крестом на груди. Он подошел к народу… К нему потянулись сотни рук… Благословив всех общим крестным знамением на все стороны, о. Иоанн наклонился к некоторым, сказал что-то и стал затем смотреть в толпу, как бы ища глазами кого-то. Устремленный на батюшку взор N встретился с его глазами, и N почувствовал приглашение.
– Иди сюда, – как бы говорили они. Совершенно инстинктивно N пошел к левому приделу храма, миновал толпу и, подойдя к решетке, без труда нашел дверцы; но о. Иоанна успело обступить человек тридцать, прорвавшихся за решетку раньше N. Батюшка с ними вел разговор, переходя от одного к другому, и до N доносились отрывочные фразы.
– Хорошо, я зайду. Или:
– Не могу, не могу: у меня решительно нет времени. Слезы, мольбы, рыдания – все это перемешивалось, и о. Иоанн должен был, наконец, скрыться в алтарь, потому что толпа прорвавшихся за решетку все увеличивалась.
– Вас батюшка приглашал? – спросил N сторож, просивший посторонних удалиться с амвона.
– Приглашал…
– Пойдем, я тебя исповедую, а завтра за ранней обедней ты приобщишься Святых Тайн (о. Иоанн в течение 35 лет ежедневно совершает литургии: раннюю или позднюю), – сказал о. Иоанн N. Они отошли в сторону к аналою. N опустился на колени…
Исповедь сопровождалась продолжительным наставлением пастыря, после чего он стал на колени рядом с N и помолился. Благословив затем исповедника, батюшка сказал:
– Иди с миром и старайся не грешить. Не допускай прежде всего мыслей греховных: после мыслей придут дела худые, тогда труднее бороться; если почувствуешь тяжесть борьбы, что тебе не справиться самому со злом, беги к духовному отцу своему и проси приобщиться Святых Тайн. Это великое и всесильное оружие в борьбе с пьянством. Не стыдись перед священником назвать свой грех настоящим именем и не скрывай в душе своей, иначе нельзя получить прощения и силы к борьбе. Православная Церковь никому из сынов своих не отказывает в Святых Таинствах, а литургии совершаются у нас ежедневно. Ступай…
Впоследствии N много и охотно рассказывал о сильном душевном потрясении своем после исповеди. Это психическое состояние нашего героя всегда занимало меня больше, чем обстоятельства самого факта превращения забулдыги-пьяницы в трудолюбивого и набожного семьянина-гражданина. Я часто до сих пор беседую с ним относительно внутреннего его перерождения, но, к сожалению, как малоразвитый человек, он не умеет дать себе отчета в чувствах…
Приведем подлинные слова N.
– До исповеди и молитвы о. Иоанна я находился все время в каком-то сомнении. Когда я получил деньги и бродил по Кронштадту, у меня на мгновение явилась мысль: «Не дурно бы с этими деньгами очутиться в трактире Сидорова с моими старыми приятелями… Чего бы мы натворили…» Я ужаснулся этой мысли, но… но будь это днем, когда открыты все кабаки и трактиры, я не поручусь, что вместо Андреевского собора очутился бы, может быть, в трактире за графинчиком. К счастью, была ночь. Даже при всем желании я не мог достать водки, страшную мысль я всячески гнал от себя, а тут и удар церковного колокола… Исповедь и благословение батюшки так переродили меня, что кабак потерял навсегда в моих глазах притягательную силу: за великое только наказание меня могут теперь послать в кабак, и если предложат на выбор: кабак или тюрьма – я без колебания предпочту последнее.
Мне немного остается прибавить о моем герое Петре Ермолаевиче N. На другой день он причастился Святых Тайн, предварительно переменив свой внешний вид; в Кронштадте он купил себе белье, платье и вернулся в Петербург вполне приличным человеком. Первым делом он нанял небольшую квартирку, купил верстак и оставшиеся 12 руб. послал в письме жене, прося сейчас же ехать к нему вместе с детьми.