Люди медленно поднимались по лестницам. Женщины и дети. Офицеры и солдаты. Никто из них не кричал, не угрожал, не пытался броситься в драку – они просто шли, медленно переставляя ноги со ступеньки на ступеньку. Одновременно переставляли, словно были одним единым организмом… Или долго тренировались двигаться вот так – словно тщательно отлаженный механизм. Гигантская многоножка.
Женщины, дети, солдаты и офицеры.
Они не хотели добраться до горла полковника Иванченко, они не испытывали к нему ненависти – они просто хотели выйти наружу. Выбраться из проклятого, опостылевшего за долгие бесконечные недели бункера. Оказывается, просто спастись – мало. Нужно жить. Выживать день за днем в герметических стенах, в тесноте, среди быстро надоевших лиц. А это оказалось непосильным трудом. У них не было сил, чтобы терпеть.
И самое главное – у них не было цели. В океанском плавании, пусть даже самом долгом, люди, набитые в трюмы и каюты третьего класса, все равно уверены, как бы тяжело им ни было, как бы их ни терзали скука и безделье, рано или поздно они достигнут берега и выйдут на твердую землю.
Даже в Ноевом ковчеге люди знали, что весь этот потоп когда-то закончится…
А бункер… Бункер останется навсегда. Это они думали, что бункер останется навсегда, а полковник Иванченко знал, что это «навсегда» – только полгода. Шесть месяцев. А потом… Потом придется принимать решение, делать выбор. Придется выходить наружу, рискуя впустить вирус сюда, в бункер. Придется искать еду, горючее для генераторов… Или не придется, если вдруг окажется, что система обеззараживания не работает.
Люди поднимались наверх. Ступенька за ступенькой, пролет за пролет. Металлические ступеньки прогибались под человеческой массой, но не ломались.
Полковник Иванченко опер пулемет о перила лестницы верхнего пролета. Сто пятьдесят патронов в ленте. Полторы тысячи человек идут наверх. Одна пуля на десять человек. Он просто не сможет их остановить. Не сможет – может, не нужно и пытаться? Просто отступить в сторону? Просто дать им возможность выйти наружу.
Но ведь он знает, что ждет его… их всех наверху. Прекрасно осознает, что вирус не пощадит никого из идущих сейчас по ступенькам людей. Они не произносят ни слова, даже дыхания их не слышно, только звук шагов.
Стук-стук-стук-стук…
Иванченко огляделся по сторонам. Неужели никого нет рядом? Неужели безумие охватило всех, даже капитана Ермакова и невозмутимого Мухаметшина?
Черт. Черт-черт-черт…
Пулемет прижался прикладом к плечу полковника. Два лестничных пролета. Всего два пролета.
Иванченко вздрогнул – в первом ряду шла его жена, держа за руку сына. Она-то почему вместе со всеми? Она же знает… Она все понимает… И не пытается окликнуть мужа, а сын даже не смотрит на него, глядит сосредоточенно под ноги, поднимается со ступени на ступень.
Стук-стук-стук-стук…
Палец полковника лег на спусковой крючок.
Я не хочу подыхать даже вместе со всеми, сказал, откашлявшись, полковник. Я не для того прошел через весь этот кошмар, чтобы вот так бездарно сдаться на милость человеческой глупости… Жена? Сын? Они ведь все равно умрут, когда распахнутся двери бункера. Я ведь видел, как убивали друг друга люди из спецколонны… Я обрек их на смерть, чтобы спасти своих близких, своих подчиненных и их семьи… И не смог заставить спасенных жить.
А ведь те, в колонне, могли быть лучше приспособлены к обитанию в замкнутой вселенной бункера. Их старшие… Тот самый Утес смог бы заставить всех подчиняться и молча терпеть. Молча и покорно. У него бы не дрогнула рука… Пусть даже всего шесть месяцев. Пусть даже такой мизерный срок.
А у полковника Иванченко – не получилось. Он думал, что справится, что готов на все ради спасения людей, а потом вдруг оказалось, что даже сами люди не готовы… не хотят выжить любой ценой.
Ладно, сказал полковник. Как хотите. После первой длинной очереди вы остановитесь.
Когда первые ряды опрокинутся на тех, кто идет за ними, когда кровь и ошметки тел обрушатся на нижних, когда алые ручейки потекут по ступенькам… они остановятся. Они не могут не остановиться. Они побегут. Пусть боятся и ненавидят, лишь бы жили. Пусть ценой жизней его собственной жены и сына.
Иванченко нажал на спуск и закричал от ужаса и безысходности.
…И проснулся.
Сердце колотилось, все тело было покрыто потом, одежда промокла. Хорошо, что он лег спать в зале, а не в спальне, вместе с женой и сыном. Иначе опять разбудил бы их своим криком.
Иванченко сел на диване, что-то стукнуло об пол. Пистолет. Это безумие – держать взведенное оружие рядом с собой на постели, но полковник ничего не мог с собой поделать.
Полковник не думал, зачем ему сейчас пистолет. Зачем каждую минуту он держит пистолет в руке, оглаживая его металлическое тело. Отстреливаться, если кто-то попытается вломиться в его блок? Чушь, никто не сможет сломать двери, а взрывать… Взрывать что-то в бункере – себе дороже.